Юрий Яковлев

«Я оптимист, и меня не подводит интуиция»

 

Юрий Яковлев – актер, которому веришь. Веришь его бархатному голосу – он обволакивает и внушает спокойствие, веришь его выразительным глазам – в них честность и прямодушие, и только где-то в глубине спрятано неукротимое хулиганское мальчишество. Веришь, когда он играет любовь – не приторно и натужно, а пылко и нежно, так что молодые актрисы рядом с ним неожиданно проявляют свои потаенные артистические таланты.Общественный совет премии «Звезда Театрала» наградил артиста званием «Легенда сцены» (чествование состоится 2 декабря в Театре Вахтангова).
– Юрий Васильевич, как вам это удалось – прослужить в одном театре более 60 лет?

– Так сложилось. Но у меня в этом театре бывали всякие периоды. Сначала – сплошная занятость, но был и спад – целых 4 года, когда я ничего не играл и ничего не репетировал. А потом – новый взлет.

– Я помню блистательные ваши спектакли 60-х годов: «Насмешливое мое счастье», «Конармия», «На всякого мудреца довольно простоты»…

– Да, тогда я был занят, что называется, на полную катушку. Но в начале 80-х для меня наступили и не совсем удачные времена, связанные с разными театральными обстоятельствами. Но я тогда никуда не исчез, как думали многие, доигрывал свои старые спектакли, потому что ничего нового не было.

Тогда же встал вопрос, надо ли держать меня в театре? И тут с разных сторон посыпались предложения. Олег Ефремов позвонил: «Слушай, старик, переходи к нам! Весь репертуар чеховский – твой». Михаил Иванович Царев пригласил на беседу: «На выбор три спектакля – вводитесь. Что нового потом будете репетировать – посмотрим».

Я им сказал: нет, не могу, ничего не могу с собой поделать. Остаюсь здесь.

Так что продержался.

– Переждали, выдержали паузу?

– И ничего! Во-первых, я оптимист, а во-вторых, интуиция меня никогда не подводит.

Актеры моментально находят общий язык: Юрий Яковлев и Юлия Борисова (слева) на гастролях в США – Так вам интуиция подсказала в молодости, что в актеры надо идти?

– А вот это не сразу пришло. Сначала я хотел быть архитектором. Я же москвич коренной. С давних пор полюбил смертельной любовью раз и навсегда Москву и до сих пор считаю, что лучше города нет. Но его, к превеликому сожалению, в последние годы максимально, насколько было возможно, испортили, буквально изувечили. А ведь даже во время войны ухитрились сохранить его, с ним тогда ничего не случилось. Осталась старая Москва, моя любимая. Юношей я бродил, изучил пешком весь город. И только, когда появился у меня первый автомобиль, узнал, насколько Москва эклектична и насколько она в этом прекрасна.

Когда я приехал к своим питерским тетушкам и впервые пешком исходил весь Питер, сразу же пришел к выводу, что это не мой город. Москва – теплая, душевная, а Питер – холодный и очень негостеприимный. Люди, которые туда приезжают, впитывают какую-то нелюбовь к Москве, нелюбовь к приезжим. А Москва – совершенно открытый город, прямо сумасшедший дом.

– Но такой родной сумасшедший дом?

– Роднее нет. Я здесь в молодости, по примеру старшего двоюродного брата, собирался поступить на факультет международных отношений университета. Уже накупил учебников по дипломатии, языком стал заниматься. Но вдруг (до сих пор не знаю откуда) появилась тяга к лицедейству. Мне все время хотелось кого-то изображать. Причем сам с собой изображал. А потом эта подспудность сдуру толкнула меня во ВГИК. И меня туда не взяли, я сдал все экзамены, но мне сказали, что я некиногеничен. А уже не было приема ни в один театральный вуз, осталась только «Щука». Я рванул туда.

– Что было на экзаменах?

– Комиссия экзаменационная – весь синклит, сидят все первачи – во главе с Захавой – Синельникова, Толчанов, потрясающие артисты вахтанговской сцены. И Мансурова среди них – Цилюша, как ее называли. Она спокойно сидеть не могла ни секунды – бесконечно ходила, жестикулировала, поправляла судорожно волосы, ну, сумасшедшая совершенно. Поиздевалась надо мной. Читал я, надо сказать, отвратительно, как потом сказала Цилюша, «как безграмотный». Душа ушла в пятки – позорище было. И я еще гордо заявил комиссии: «А зато моего отца сам Станиславский принял во вспомогательный состав». У отца был певческий голос – очень красивый баритон, он же в консерватории проучился два года. И все это я выложил перед комиссией как свои козыри. «О, как интересно! – говорит Цилюша. – Значит, если вашего папу принял Станиславский, мы теперь вас должны принять?»

Вселенский позор был страшный. Потом я вышел и подслушивал под дверьми, как вся комиссия была против моего приема. И тут выступила Мансурова: «Господа! Неужели вы не понимаете, что его нельзя не принять? Посмотрите, какие у него глаза!»

– Вот, оказывается, как вас приняли – «за красивые глаза»?

– Так и Пырьев меня взял на Мышкина тоже за красивые глаза!

«Главным для меня остался театр»


– А в театре вы поначалу не очень блистали?

– Нет, я котировался как комический характерный актер, меня и взяли в Вахтанговский на это амплуа. Никакой я был не герой.

– А как же Пырьев вас увидел?

– Очень просто. Шли пробы на «Сорок первый», я показался, утвердили, как известно, Стриженова. Но Пырьев меня запомнил. И когда занялся сценарием «Идиота», который десять лет пролежал у него в ящике стола, попросил пригласить «того артиста, с такими глазами». Я приехал. Беседа была недлинная. Иван Александрович решил: «Я нашел Мышкина, больше пробовать никого не буду, мне все ясно». Пробы должны были утверждать на худсовете. И он тогда представил не фото, не кинопробы – всю эту дешевку, а показал целые сцены, отрепетированные по-театральному, по-настоящему – с партнерами, в костюмах и гриме. И крупные, и средние планы. Это было впервые на «Мосфильме» – никто этого прежде не делал.

– Сколько же длились съемки?

– Полтора года. Из театра я не уходил, играл свой репертуар. И это была прекрасная школа. Я в результате понял, что это две разные профессии – кино и театр, не имеющие ничего общего.

– А как же сама личность?

– В театре должна быть личность, а в кино можно и не быть личностью, все за тебя сделают режиссер и его команда. Так для меня кино и осталось второстепенным, а главным, конечно, – театр.

– Кстати, кажется, были разговоры, будто бы Яковлев не выдержал накала страстей в «Идиоте» – так «вошел в образ», что двинулся умом?

– Смешно, но слухи были как данность: он свихнулся. Мне рассказывали, а у меня, кроме смеха, ничего это не вызывало. Но, знаете, Пырьев на съемках так ко мне бережно относился, словно я был действительно нездоров – он на меня боялся дышать. Он же крикун был, абсолютно сумасшедший в общении. Если ненавидит – сгноит человека, что и было неоднократно, а если уж он полюбил артиста, то всё. Но Мышкин – это особая статья. Мы с ним обсуждали все, что он знает, и все, что я читал. Мышкин же для Достоевского был в некоторой степени идеалом. И Иван Александрович тоже взял это себе на вооружение – и для него Мышкин должен быть идеалом. И в человеческом смысле – актер, играющий Мышкина, должен быть таким же. В данном случае это относилось ко мне. Он орал на всех, даже позволил себе несколько раз наорать на Юлю Борисову – делал ей замечания в довольно резкой форме. Но, как только касалось меня, моментально: «Юрочка-Юрочка. Пожалуйста, сделай то-то». Я, к моему счастью, никогда не пользовался этим. Но оценил как факт.

– Все-таки вышли вы из Мышкина с душевными ранами, муками?

– Нет, не было этого. Но надо мной все издевались, не жалея времени и сил. Буквально шагу нельзя было ступить, чтобы не спросили, почему нет второй серии.

Я тогда очень много ездил по стране с концертами. «Бомбил», что называется. И помню эти бесконечные записки из зала: «Почему нет второй серии «Идиота?»

«У Чехова есть цитаты на все случаи жизни»


– Первая встреча с Чеховым у вас произошла в Вахтанговском?

– Александра Ремизова поставила чеховского «Платонова», который стоял в афише как «Пьеса без названия».

– Это то, что сделал потом Михалков – «Неоконченная пьеса для механического пианино»?

– Да-да. Я играл Трилецкого. Это была моя первая серьезная драматическая роль.

– Но самого Платонова играл Гриценко?

– По-моему, Гриценко нельзя было играть героев, даже чеховских. А моя роль была и драматической, и с чудным чеховским юмором. Я ее до сих пор не могу забыть.

– А «Насмешливое мое счастье» – спектакль, где вы играли самого Чехова?

– Ремизова с таким энтузиазмом рассказывала мне об этой своей находке – пьесе Малюгина по письмам Чехова. Прочитал я эти письма и погиб! Работа была необыкновенной. Я тогда был чист.

– Что вы имеете в виду?

– Я тогда был неженат – развелся с первой женой, а на второй еще не женился. И потому был чист. Снимал комнату напротив театра, в Староконюшенном переулке, в угловом доме. Пожилая дама – близкая родственница Владимира Даля, автора Толкового словаря, предоставила мне комнату в своей двухкомнатной квартире. Там я и готовился к спектаклю. Столько всего прочитал! У меня до сих пор хорошая библиотека, в которой собрано все о Чехове. К сожалению, лень-матушка не позволила мне сделать книгу – я ведь собрал редкие материалы об Антоне Павловиче, хотел рассказать в книге под названием «Мой Чехов», что такое личность Чехова. Получилось бы пособие для актера, который когда-нибудь будет играть в чеховских пьесах или его самого.
«Поэма о крыльях». В роли Сикорского

«Батюшка-барин»


– Еще у вас была совместная работа с литературоведом Владимиром Яковлевичем Лакшиным – телесериал «Путешествие к Чехову»…

– Это была замечательная работа! Мы так с Лакшиным подружились на этих съемках в 1982 году. Он пришел на спектакль «Насмешливое мое счастье» – должен был посмотреть, конечно. Потом написал сценарий и решил пригласить меня в качестве оппонента. У нас с ним были долгие беседы. Оппонента из меня не получилось, потому что мне было чрезвычайно трудно возразить что-либо Лакшину. Я, кроме соглашательской позиции, ничего не мог предложить, хотя и знал к тому времени очень много. Порой даже осмеливался ему заметить: «Владимир Яковлевич, ничего подобного. У вас неверные сведения, у меня точнее».

В общем, этот период был незабываемым. Мы снимали и на Сахалине, и в Таганроге, и в Мелихове, и в Москве, и в Ялте. На Сахалине было такое время дивное – ни одной ночи не было, чтобы не просидели мы с ним до утра. С ним было так интересно, он столько знал, так рассказывал – потрясающий мужик был. Мы перезнакомились со всеми музейными работниками. В Таганроге же есть прекрасный дом-музей.

– Я помню, меня там поразил и сам домик, и особенно крошечная кроватка Антона Павловича.

– Да, входить туда можно было только согнувшись. Потому он оттуда и удрал, – я смеюсь, – не помещался. Он же был моего роста – метр восемьдесят восемь, а у меня метр восемьдесят семь.

…Помню, как снимали здесь, в Москве. На Дмитровке, в доме, где бывал Чехов, я лично открыл необыкновенные цветные изразцы. Нас пустили только под лестницу, в вестибюль, там была какая-то секретная организация. Лакшин здорово удивился, что я обнаружил этот клад.

А вообще, я Владимиру Яковлевичу обязан многим.

– Он же был очень живым человеком, совсем не похожим на академика?

– Что вы, никакой академичности! Он был хулиганом, озорником. Мы с ним вдвоем хорошо любили выпить, а как же! Помню, на Сахалине, на берегу Тихого океана, развели мы с ним костер. А у меня всегда, как говорится, «с собой было». Погода дивная, середина сентября, там же широта субтропиков. И я предложил после съемок искупаться. «А что, давайте!» – сразу же откликнулся Лакшин. Дружно залезли в воду. А он же был хромым, с палочкой. Отбросил палку – а сам туда, в океан. Вылезли, а на берегу вся группа за нами наблюдает. Никто больше не осмелился купаться.

Ну что, говорю, Владимир Яковлевич, согреемся? Он: «А как?» Я: «Как? Вы меня плохо знаете! Вот она!» Он: «Боже мой! Ну, батюшка-барин, какой подарок!» «Батюшка-барин» – это он меня так называл.

– Почему, откуда это?

– А это я рассказал Владимиру Яковлевичу, что у нас с Володей Шлезингером, актером и режиссером нашим, была такая игра. Мы с ним очень дружили. У меня вообще-то друзей было раз-два и обчелся – Шлезингер и Максим Греков. И мы без конца перезванивались. Шлез, бывало, звонил мне «в образе»: «Алё! Батюшка-барин?» А я ему: «Вань, ты што ль?» Он: «В имении своем был, да хлеба нынче плохи, озимые никуда не годятся».

Это у нас вечная игра такая была. Так и Лакшин стал меня называть.

«Как же играть без хулиганства?»


– В середине восьмидесятых и в театре дела ваши стали налаживаться?

– Да. Снова все закрутилось, опять меня стали занимать в спектаклях.

– А что в кино?

– В кино никогда не было перерыва. Я снимался каждый год. В итоге у меня 60 с лишним картин – это не шутка.

– А что-то особенно затронуло вас как артиста?

– «Анна Каренина», конечно. Стива Облонский – это абсолютно моя роль, это, знаете, как погладить котенка по шерстке.

– Но вас не обижает, когда современная молодежь воспринимает вас лишь как Ипполита и Ивана Васильевича?

– Да, и все! Все! И еще «Гусарская баллада».

– Но ведь не будете же отрекаться от этих ролей? Вы же могли себе позволить и там похулиганить, наверное?

– Конечно. Это сплошная импровизация была. А как же, конечно, хулиганство. Я это обожаю всю жизнь! А как было играть «Турандот» без хулиганства?

– Ну, там у вас была замечательная компания масок: Гриценко, Ульянов, Зорин. Вы заранее между собой не договаривались?

– Все было основано на хулиганстве, на экспромте. Я обычно делился с ними новым анекдотом. Потом вместе решали – смешно или не смешно? Например, однажды я решил загадать такую загадку: «Чем отличается пионер от котлеты?» Ответ: «Пионер – всегда готов, а котлету еще надо поджарить».

Так мы и сыграли, но вдруг Рубен Симонов пришел за кулисы: «Юрий Васильевич, я вот думаю про «всегда готов». Может, не надо этой загадки?» Он страшно всего боялся.

– А еще рядом с ним всегда были красивые девушки?

– Ну конечно, конечно! Девушки были всегда. Он принимал участие в отборе студентов, и ни одну хорошенькую девочку не пропускал. В том смысле, что у нас в театре всегда были самые красивые актрисы.

– Но потом времена изменились, и театр как-то заглох, захирел?

– К сожалению, общее состояние жизни позволило произойти этому.

«У нас теперь своя «Пристань»


– Сейчас ведь, с приходом Римаса Туминаса, Вахтанговский возрождается?

– Безусловно. На открытии этого сезона сказали, что мы по сборам на первом месте в Москве. Наконец-то!

– И в спектакле «Пристань» так замечательно зазвучали имена из старого заслуженного состава?

– Осталось нас из старого состава, как говорится, три с половиной человека – Этуш, Борисова, Коновалова, Максакова, Лановой, Шалевич и ваш покорный слуга. Спектакль Туминас поставил так, что все окружение работает на нас – старых исполнителей.

– В другие театры вы ходите?

– Нет, потому что сейчас я не очень транспортабельный. Разве что хожу на премьеры к сыну Антону, но в основном узнаю о достойных спектаклях от близких.

– Чем занимаетесь дома?

– Сижу в кресле, читаю. Перечитываю в основном классику – Бунина, Куприна, Лескова, Булгакова.

– Недавно с Аленой (вашей дочкой) заговорили о Маше – внучке. Она стала актрисой Театра сатиры, но пока безумно боится выходить на сцену. Оказывается, и Алене знаком этот страх, и это у нее наследственное – от Юрия Васильевича.

– У меня страха нет, это по-другому называется: я дико волнуюсь. Ничего не могу с собой поделать. Единственный спектакль, перед которым никогда не волновался, – это «Принцесса Турандот». Вот «Пристань» идет уже два года, а все равно у меня лягушка в груди прыгает. Но выхожу на сцену – делаю три шага – все прекращается! Передо мной рампа, зрительный зал… и меня отпускает.

«Судьба – не судьба»


– Все ваши трое детей связаны с театром. Алена играет в Театре сатиры, Антон ставит спектакли, вот только Алексей вдруг перестал актерствовать почему-то…

– Не сложилось. Знаете, у Юрия Никулина был любимый анекдот: «Из пункта А и из пункта Б навстречу друг другу вышли поезда. Диспетчер что-то напутал и пустил их по одному пути. Скорость огромная! Катастрофа неизбежна. И вот они приближаются, но они так и не встретились. Знаете почему? Не судьба!» Вот и у Алешки – «не судьба». Хотя у него до сих пор сохранилось какое-то нерастраченное чувство любви к театру. Он всегда смотрит Антошкины спектакли, и даже прислал как-то рецензию на его постановку, пусть домашнюю, но очень интересную.

– Антон прекрасный режиссер. Его спектакли «Дуэль» и «Крейцерова соната» в МХТ идут с аншлагом.

– Да, он, по-моему, режиссер, у которого сейчас все неплохо получается. Совсем недавно он возил свой спектакль в Испанию, и там их тоже ждал успех. А в Малом театре он поставил «Село Степанчиково», где блистательно играет Василий Бочкарев.

– А у Маши – внучки – половинка ваша, половинка козаковская. Поясню читателям, что она дочь Алены Яковлевой и Кирилла Козакова.

– Да, Мишина внучка. В апреле, в годовщину его смерти, Маша была у нас в гостях, и, конечно, мы говорили о нем. Я ей сказал тогда: «Машка, я очень любил твоего деда, мы с ним одно время очень дружили, и до сих пор мне его сильно не хватает».

Действительно, то, что он сделал как режиссер и актер, не поддается описанию, сработал потрясающе. Я же в концертах с ним часто встречался. А как он читал Пушкина, Бродского, Самойлова!

– Я знаю, что Михаил Михайлович готовил Машу к поступлению. Она к нему приезжала?

– Да, она бывала у него часто, но она и ко мне приезжала, правда, я с ней занимался лишь теоретически. Я ведь мастерство преподавать не умею, мы с ней беседовали на общие темы.

– Она так чудесно соединила в себе ваши две линии. А с другой стороны, у вас внуки – Андрюша и Петя?

– Андрюшка тоже неожиданно выскочил в актеры. Сыграл премьеру «Кота в сапогах» у нас в Театре Вахтангова. Учится на четвертом курсе «Щуки». Он очень похож на Антона – все повадки, все движения, темперамент, смеется так же. Такой же нежный и добрый. И на сцене покоряет всех, наделен потрясающим обаянием.

– Надо посмотреть спектакль обязательно.

– Посмотреть! Я сам еще не видел! Билетов достать невозможно. Попасть нельзя. Можете себе представить?

– А что младший – Петя?

– Он машинами увлекается. В мою породу пошел. Первого «Москвича», я смеюсь, заработал «Идиотом». Петьке сейчас 14 лет, так он абсолютно больной этим делом.

– Юрий Васильевич, вы уже давно женаты на Ирине Леонидовне?

– Давно! 52 года. Это рекорд.

– Ваш личный рекорд?

– Так уж получилось.

– Совсем не похоже на актерское порхание…

– Нет, порхания у меня никогда и не было. Первая моя жена – Кира. Это было сильное чувство. А вторая – Катя Райкина – мы были театральными партнерами, это была такая легкая влюбленность. Правда, след хороший остался – Алешка. Я счастлив, что он такой получился. Очень похож на меня – по характеру и даже внешне. Чем старше становится, тем больше похож.

Вот встретились мы с Ириной, и как-то все у нас получилось. Она мой самый близкий друг, моя очень серьезная опора в жизни. Юрий Яковлев – Николай Алексеевич. «Темные аллеи» Бунина («Пристань») с Лидией Вележевой. Фото: Анатолий Морковкин

  • Нравится



Самое читаемое

  • «Содружество актеров Таганки» может возглавить Герасимов

    Народный артист и депутат Мосгордумы Евгений Герасимов может стать художественным руководителем «Содружества актеров Таганки», сообщает РИА Новости. Это предложение, по словам Герасимова, поступило непосредственно от коллектива театра. ...
  • Театральный донос

    Одним из самых ярких событий сентября стало юбилейное открытие сотого сезона Театра Вахтангова. Об этом рассказали все ведущие СМИ, это обсудили все поклонники театра, но вряд ли широкая публика догадывалась, что замечательный праздник мог быть сорван. ...
  • «Переснять этот дубль нельзя»

    Коллеги и друзья актера признаются, что не могут молчать о случившемся. На своих страницах в соцсетях высказались Кирилл Сереберенников, Иван Охлобыстин, Сергей Шнуров и многие другие.   Режиссер Кирилл Серебренников призвал оказать поддержку актеру Ефремову. ...
  • Николай Коляда заявил об уходе из своего театра

    8 сентября на сборе труппы уральский драматург, режиссер и основатель «Коляда-театра» заявил, что 20 декабря намерен оставить пост художественного руководителя-директора и эмигрировать из России.  По словам актеров, на это решение могла повлиять усталость от финансовых проблем: пять последних месяцев были самым сложным периодом для театра, который остался без зрителя, без доходов и не получал помощи от местных властей. ...
Читайте также


Читайте также

  • Андрей Кузичев: «Мы ощущаем жизнь как отчаянный эксперимент»

    Трудно поверить, но Андрей Кузичев, тот самый, который сыграл главную роль в «Пластилине» Кирилла Серебренникова, на днях отметил 50. Позади – шесть спектаклей Деклана Доннеллана, которые привели в Театр Пушкина, «Седьмая студия» в Школе-студии МХАТ, которая привела в педагогику, а теперь – курс Евгения Писарева, где он преподает актерское мастерство. ...
  • Генриетта Яновская: «Ее замечания были прелестны»

    Журнал «Театрал» выпустил в свет уникальный сборник, который состоит из пятидесяти монологов известных актёров, режиссёров и драматургов,  рассказывающих о главном человеке в жизни — о маме. Эти проникновенные воспоминания не один год публиковались на страницах журнала, и теперь собраны вместе под одной обложкой. ...
  • Абсолютный слух

    «Талант – это от Бога, – скажет однажды Людмила Максакова. – А вот как ты им распорядишься, насколько сумеешь своими ролями, своим творчеством донести до зрителей те самые «чувства добрые», насколько сможешь изменить мир своей душой, насколько сумеешь завоевать сердца и обратить их к прекрасному, – вот об этом должен думать человек театра…» Далее в лучших традициях юбилейного очерка следовало бы написать о том, что собственный талант народная артистка России, прима Театра им. ...
  • Анатолий Полянкин: «Мы сделали ставку на практическое театроведение»

    Высшая школа сценических искусств – самый молодой театральный вуз в России. В интервью «Театралу» ректор Школы Анатолий Полянкин рассказал о перспективах ВШСИ и, в частности, о том, почему в сентябре вуз продлил набор абитуриентов, и какие ноу-хау выгодно отличают учебную программу. ...
Читайте также