Владимир Симонов

«Я должен непременно быть необходимым!»»

 

Очень успешный актер - Владимир Симонов. Около ста ролей в кино, более сорока – в театре. Мощная энергетическая самоотдача, и в ответ - восторг публики. Масса самых престижных премий и наград. И – неожиданное признание: «собственную природу я до конца не понимаю»
– Меня выражения «стойкость позиций, верность идеям» несколько смущают, – говорит он. – Как правило, журналисты хотят именно это услышать, но во мне ничего подобного нет. Я всегда разный. Сейчас один, через час буду совсем другой. У меня даже нет устойчивого почерка, и никогда не было: всегда писал по–разному – вплоть до изменения наклона в обратную сторону. Почему? Не знаю. Собственную природу я до конца не понимаю. Когда–то мучился этим, пытаясь разгадать, что мною движет. Но педагог нашего курса Алла Александровна Казанская убедила меня, что искать ответ на этот вопрос нельзя, иначе есть риск «упростить» свое актерское мастерство, растерять нечто главное.

– Про одного своего героя вы как–то сказали: «Личная жизнь у него не удалась, и потому всю свою душу, весь свой талант он вкладывал в творчество»…
– Вообще, по большому счету, личная жизнь не может не удасться. Либо ты живой, либо тебя уже унесли. Если жить по штампу: у тебя одна жена, все дети от одной жены, и так на все 85 лет. Если это считать удавшейся личной жизнью, то это как–то смешно. Мы же не планируем изменения. Мы предполагаем, а Бог располагает.
Я ради четкой строчки в личном деле никогда не мог терпеть и обманывать. Зачем? Непонятно. Да и на детях это на каком–то уровне все откликнется.

Фото: Валерий Мясников – У вас трое детей. Средний – Василий, сейчас тоже играет в Вахтанговском. Вы встречаетесь с ним на сцене в «Евгении Онегине», например. И в программках теперь указывают:  Вл. Симонов и Вас. Симонов?
– Да. Он уже три года играет в нашем театре.

– Так абсолютно натуральным путем, можно сказать, вы передаете свой опыт. А вы преподаете сейчас?
– У меня был такой опыт, но я думаю, надо к этому испытывать страсть, даже не желание, а именно страсть. И надо быть зараженным самим процессом преподавания. Не исключаю, что я еще заражусь этим, но пока у меня такого ощущения нет. Что–то не происходит. А я такой – мне нужно, чтобы что–то происходило. И так по отношению ко всему.

– Мне кажется, что вы таким были всю жизнь. Не нравится – вы честно об этом говорите и отходите. Когда–то вы так же бросили Самарский институт культуры. Там что, совсем плохо было?
– Нет, дело не в этом. Я просто хотел именно в Щукинское училище поступать, но в первый раз не поступил. Потом два года проучился в Самарском институте культуры, и все–таки еще раз решил поступать в Щукинское. Мечта и цель моя была именно здесь.

– Это у вас началось со спектакля «Принцесса Турандот», увиденном по телевизору?
– Да, тогда я понял, что именно так радостно хочу существовать на сцене. Но не забуду, как будучи учеником девятого класса, я попал на спектакль БДТ «Генрих IV», да и вообще в театр впервые попал.
И увидел на сцене Олега Борисова. Меня это потрясло. Я плохо помню уже этот спектакль, никаких подробностей, но помню собственное состояние потрясения от самого явления «Театр». Если честно, у меня такого уровня потрясений не было ни от литературы, ни от кино, ни от чего другого.

– Конечно, во многом это исходило именно от Олега Борисова?
– Да, и потом была интересная история. Когда я уходил во МХАТ, на открытии сезона Олег Николаевич Ефремов объявил: «У нас в труппу театра приняты два актера: Олег Иванович Борисов и Владимир Александрович Симонов». И нам выдали по гвоздичке. Это было для меня так трогательно и смешно. Мы с Борисовым не встречались на сцене. Потом оба расстались со МХАТом – и я, и он.
Но мне не забыть еще его в «Кроткой». Для меня это тоже было потрясением на всю жизнь.

– Да, это было грандиозно, я тоже помню.
– Это на уровне каких–то космических переживаний. Причем, я понимаю, это, как краска, данная миру. Это же чудо, что есть краски, звуки. Вот это чудо Олегу Борисову дано было – так влиять, так переворачивать душу.

– И что должен чувствовать актер, пережив однажды такое потрясение?
– Во–первых, я давно про себя понял, что я так не смогу. Это невероятно. Разбирать этот полет невозможно, это, как разъять гармонию. Но хотя бы стремиться к этому надо. Причем, не разбирая этого, а чувствуя что–то на уровне подсознания. Так животные чувствуют тоньше, чем мы. Какую–то волну, какие–то колебания, что не улавливает обычный зритель. Войти в это состояние. Хотелось бы потом, во время спектакля, оставаться в нем, уже не напрягая себя. Наслаждаться этим – этой невероятной сложностью, этим состоянием твоим на сцене.

– Это ведь не каждый раз случается?
– Нет, что вы! Это какие–то секунды. Зарницы счастья. Так же человек не может смеяться без передышки, он просто умрет. Так и здесь. Одна такая секунда отвечает за твои десятилетия.

– И вы помните, когда это бывало?
– Специально не отмечал, но вспоминаю, например, когда  играл Отелло в спектакле Евгения Марчелли. Были моменты, которые для меня стали изумительными – четкими, понятными. Я прямо летел в монологе. Даже компенсировал что–то, торопился напиться чего–то, чего в обычной жизни и быть не может. Нет такого напитка. Нет такого состояния, нет такого аппарата, чтобы ты реализовал свои струны актерские в жизни. Даже если попробуешь – не получится.

Фото: Валерий Мясников«Актер должен понимать себя»

– Вы в Вахтанговском с 1980 года, но был ведь в вашей жизни период, когда вы уходили из любимого вами театра…
– Знаете, я уже считался неплохим актером, и режиссер Роза Сирота предложила мне сыграть царя Федора Иоанновича во МХАТе. Даже не просто сыграть, а открыть новую сцену в Камергерском переулке. И все шло хорошо, мы репетировали, Алексей Петренко репетировал Бориса. Дошло до того, что мы показали Олегу Николаевичу Ефремову несколько сцен, и он остался доволен. Затем, были совсем экзотические моменты – мне даже показывали разрешение на отлов волков, из шкур которых собирались шить боярские шубы. Тогда еще достраивали сцену и рассчитывали декорации специально под мой высокий рост. Но все это накрылось, если можно так выразиться, «Перламутровой Зинаидой». Олег Николаевич решил именно этой постановкой открыть сцену в Камергерском. 
Тогда никто ничего с этим не мог поделать. Хозяин есть хозяин. И, к сожалению, ничего, кроме гениальных репетиций, от того спектакля не осталось. И, кроме того, конечно, что дала мне Роза Абрамовна в понятии профессии. Я слишком эмоциональным был в то время, она так немножко вправляла в параграфы: актер должен понимать себя, знать свои кнопки, что нужно нажать, о чем подумать. Я благодарен ей. Причем, она была человеком, отдававшим себя целиком профессии. Не было рядом никаких посторонних разговоров. Она занималась отдельно именно этим, как одним иностранным языком. Была таким человеком, посвященным в театр.
Я эту школу прошел, не знаю, право, как уж сейчас это отражается на моей работе.

– Может быть, вы потому и отложили преподавание, что почувствовали свою неполную погруженность в процесс, неполную отдачу?
– Вполне возможно и поэтому. Я чувствую этот недобор. Как Треплев говорил: «нужны новые формы, а если их нет, то лучше ничего не нужно».

– Во МХАТе у вас был и Треплев в ефремовской «Чайке»? А вы ведь совсем не Треплев были… Как бы, не ваш типаж?
– Думаю, что тогда я им был, и случились в этой роли у меня хорошие вещи. А после меня переиграли эту роль, кажется, все мхатовские молодые артисты.

– Вы тогда впервые встретились с Олегом Николаевичем в работе? Каков он был?
– Он мне казался такой глыбой, знаете, удачно поставленной в  определенном месте глыбой. Ни влево, ни вправо, а именно в этом месте. Сказать, что он был великим режиссером, таким, каких я потом встречал на своем пути, не могу. Он этим не владел, да он этого и не хотел.
Но он был таким отдельным театральным миром. Он показывал, но больше рассказывал, и все перегонял через себя, через душу свою, через свои принципы, через свое отношение, этим он владел великолепно.

– Все его ученики, все соратники неуловимо на него похожи, это уже общеизвестно?
– Конечно. Это его стиль, манеры, философия его так распространялась.

– Но потом вы сыграли в том же спектакле и Тригорина?
– Да, внезапно Олег Николаевич предложил: «А давай-ка ты сыграешь Тригорина». Для меня это был, как бы, взгляд со стороны на прежнего моего Треплева. Я сыграл впервые в Ялте на Чеховском фестивале, а Рома Козак тогда – Треплева. Это было недолго и не оставило какого–то заметного следа в моей памяти. А вообще  Тригорина я играл трижды. Еще у Калягина на курсе, когда на дипломном спектакле он попросил меня заменить заболевшего студента. Несколько спектаклей я сыграл со студентами, тогда еще Юля Меньшова играла Аркадину, Андрюша Панин – Медведенко.  И еще однажды – у Андрея Жолдака в «Опыте освоения пьесы «Чайка» системой Станиславского».

– А вы не смотрели последние постановки «Чайки»? Их много сейчас.
– Нет. У меня вообще, как ни странно, зрительской страсти нет. Я не могу похвастаться, что отсматриваю все премьеры, хожу часто. Так как–то – течет, как река, и смотрю, когда случается.

– А что еще вы играли во МХАТе?
– Очень любил я роль Валера в «Тартюфе» в постановке Эфроса. Я дважды с Анатолием Васильевичем встречался. Один раз это был Меркуцио в телеспектакле «Ромео и Джульетта». И потом в «Тартюфе» он меня вводил перед зарубежными гастролями. Собственно, мы ему просто показали сцену, которую сами подготовили. Он посмотрел, и со словами «Все хорошо, мне нечего делать здесь», встал и ушел. Я прямо возгордился.

– Так что же вам во МХАТе было не очень уютно, раз вы через несколько лет вернулись обратно в Вахтанговский?
– Наверное, да. Как–то потерялся смысл моего пребывания там, я не очень был нужен, и почувствовал это, что называется, всеми фибрами своей актерской души. Я же должен быть очень нужен! А если не очень, то зачем? И как–то так случилось, что Михаил Александрович Ульянов пригласил меня на роль Бени Крика в спектакль «Закат» в постановке Аркадия Каца. Потом Евгений Марчелли, потом новая версия « Принцессы Турандот». И я вернулся в Вахтанговский.

– У вас были работы и с Владимиром Мирзоевым?
– Да, это была прекрасная страница в моей жизни.

– Как-то она ничем не закончилась, не так ли?
– Она продолжается у Володи, просто с другим артистом.

– Да, кажется, Максим Суханов стал артистом «номер раз» у режиссера Мирзоева? Вот так бывает – режиссер буквально влюбляется в актера, и для прежнего «отвергнутого любимчика» это становится кошмаром?
– Ну почему же кошмаром, я это прекрасно понимаю. И для меня это не стало кошмаром, я не могу себе позволить подобной «роскоши» – так отнестись к этому факту.

– Обидеться? Огорчиться?
– Да вы что! Мама бы сказала: «Володя, так нельзя!»
Ну, я лукавлю, наверное, немножко, но так, чтобы сокрушаться – этого нет. Потом у нас же были многие совместные работы с ним – в «Женитьбе», в «Хлестакове», «Тлеющие угли» Беккета мы играли, а потом «Амфитрион» в Вахтанговском. Массу премий получили за этот спектакль, был успех колоссальный. Если он  еще захочет поработать со мной – я с удовольствием, только  уже у него в работе, как бы, определенная рамка есть.

«Главная моя роль – быть в Театре Вахтангова»

– А в Вахтанговском как встретили ваше возвращение?
–Да, прекрасно, только маловато было работы. Но тогда у всех ее было маловато. Играли старое, выезжали, в основном, на комедиях – так публика желала.

– И потом пришел Римас Туминас? Как вы восприняли его приход?
– Я видел, конечно, его спектакли. Но только через работу я понял, какой это интересный режиссер, и как повезло, что именно сейчас он мне встретился. Когда мы с ним репетировали «Троил и Крессида», я в который раз, как бы, прочистил грани своего аппарата актерского. Пересмотрел многое. Он пришел, и все встало на места.

– А как Римас Владимирович вас, что называется, «отсматривал»?
– Сначала проходили читки, он знакомился с труппой. В конце концов, отобрал актеров, которые остались в «Троиле и Крессиде». Жаль, что спектакль прошел так мало. Мне кажется, сейчас, когда Москва познакомилась с Туминасом, поняла его, научилась его языку, спектакль был бы принят значительно лучше.

– Но Туминас все время продолжает идти вперед?
– Конечно, вот новый спектакль «Улыбнись нам, Господи!» сейчас вышел.

– Я знаю, что этот спектакль он уже ставил почти 20 лет назад…
– Да, и репетиции должны были быть более легкими, но сейчас пока спектакль свежий, он только набирает обороты. Еще сложно сказать о нем что–то более определенное, потому что репетиции, как известно, не заканчиваются премьерой, первые пять–семь спектаклей со зрителем, это по большому счету чистая репетиция. На публике надо понять, что она – эта публика хочет, что для нее лишнее.

– Что такое «вахтанговская публика»? Она ведь уже столько раз менялась?
– Конечно, завтра придет уже совсем другая. Вахтанговская публика это же не один и тот же человек, который ходит в наш театр 70 лет. Каждый день это новые 1300 человек. Они стареют, болеют, уезжают. Есть, конечно, зрители, знающие историю театра, актеров, помнящие, как играли когда–то маститые.

– Вот по этой причине, наверное, Римас Туминас и сделал спектакль «Пристань»?
– Да, и замечательная история получилась – тонкая, памятная и благодарная. И новая история, одновременно, потому что это уже его собственный почерк.

Фото: Валерий Мясников – А как обидно, когда появляются на занавесе в финале знаменитые портреты ушедших вахтанговцев, а публика уже не знает почти никого, и только единицы аплодируют этим лицам?
– К сожалению, это так.

– И вот на наших глазах, можно сказать, спектакль сам становится историей. Не стало Юрия Васильевича Яковлева, и целая новелла по рассказу Бунина теперь изъята из спектакля?
– Да…да…и теперь портрет Яковлева тоже на белом занавесе, среди старших ушедших вахтанговцев.

– Вот так очерчен путь артиста: со сцены – в вечность.
– Да. Это большая моя печаль – уход Юрия Васильевича. Мы с ним часто и подолгу разговаривали, ездили вместе на концерты и выступления. В нашем театре это любимейший был актер. Тоже отношения складывались из каких–то невидимых тканей. Вот он был. Ходил рядом, и ничего больше не было нужно. И все.

От клоуна к гусару

– Скажите, пожалуйста, Владимир Александрович, что в вас осталось от того мальчика-клоуна, который жил когда-то в Самаре?
– Всё. Даже моя серьезность, если она есть. Всё оттуда. Я радостный был очень, иногда печально–радостный ребенок. Но разный.

– И такой же хулиганистый, только тайно?
– Да, до сих пор.

– Где, интересно? Вы же сами себе устраиваете эти моменты. Вот представляю: у вас известны уже рамки, а потом сами позволяете себе выйти за них?
– Да, нет, конечно, я хулиганю немножко, но этого на сцене просто не видно.

– У старшего поколения в «Турандот» это было заметно, у Гриценко, Ульянова, Яковлева…
– Но это было уже давно.

– А что, сейчас вам не с кем поиграть?
– Другой театр. Уже совсем другой. Это я со знаком плюс говорю. Так устроен мир, все в развитии. А уж, в какую сторону – это время покажет.

– Я знаю, что совсем недавно, перед гастролями в Париже, руководство театра попросило вас срочно ввестись на роль Гусара в отставке в «Евгении Онегине». И вы сделали это буквально за считанные дни. И выручили театр – роль большая, на ней, по существу, держится весь спектакль.
– Да, Володя Вдовиченков, к сожалению, не мог играть все пять гастрольных спектаклей, у него возникли проблемы с голосом. Конечно, мне пришлось срочно учить громадный текст. Но, вообще-то, ничего героического в этом нет – обычная профессиональная задача. Да и суфлеров, к счастью, в театре никто пока не отменял.

– Вообще, часто приходится решать нестандартные задачи?
– Я просто помню, как Римас отвечает на вопрос, как что-то сыграть? Играть не надо, надо просто знать. Надо знать, например, что у персонажа три жены, трое детей. Вот он прощается с женами, идет выручать сына. Туминас рассчитывает на такого актера – если он знает, все проявится, этот фонарь включится. Он как бы не думает, что есть актеры, которым надо этот фонарь еще и включить. Конечно, все режиссеры любят готовых артистов, которые, как тепловоз – в нем все работает: колеса–свет, он тащит за собой состав, он выведет всех. Все это любят, но Римас это любит, как никто.

– Но такие же не так часто встречаются? А что остальным делать, в какую топку забрасывать топливо?
– Актер хитрит, в хорошем смысле, конечно – прячет что-то, подстраивается. Как мой лучший друг и учитель в актерском деле Александр Калягин говорит: надо подворовывать и распределиться. За  этими двумя словами стоят законы актерского искусства.

– А если вам сейчас предложат гораздо лучшие условия в другом театре? И играть будете то, о чем давно мечтали? Пойдете?
– Нет, не пойду, конечно. Для меня теперь главная роль – это быть в Театре Вахтангова. А совсем не играть Гамлета, предположим, в каком–то другом месте. Это уже что–то другое. Хотя, думаю, что это ощущение театра–дома когда–нибудь у актеров уйдет. Просто я пока заражен этим. Это пока есть, и у меня–то это чувство останется, надеюсь. А иначе смысл в чем? 

«Только сейчас все и начнется!»

– Но вот вы время от времени «выпархиваете» в кино?

– Ну, выпархиваю, как вы выразились. Но так, чтобы выпорхнуть хорошо – пока не получается. Были, конечно, прекрасные встречи, прекрасные фильмы, прекрасные режиссеры. Я снимался у Рязанова, у Дыховичного в «Прорве», у Митты в «Таежном романе».

– У вас такое огромное количество киноролей, что-то около сотни уже?
– Вот! Самая главная моя «удача» – это количество! А с точки зрения качества и удовлетворенности, я, представьте себе, только сейчас снялся в совсем небольшой роли, и получил колоссальное удовлетворение. Василий Сигарев снял комедию «Этология» и, конечно, в своем стиле.  Веселая такая комедия, Гоголь такой современный. Я к нему вообще с большим пиететом и уважением отношусь, к Васе. Он прям, гений, не побоюсь этого слова.

– А вы с ним до этого не встречались?
– Нет. Он пришел к нам на спектакль «Дядя Ваня», и так произошла наша встреча. Не знаю, что получится, но сам процесс мне очень понравился. Там заняты еще  Инна Чурикова, Яна Троянова, Гоша Куценко.

– Так удивительно – столько ролей сыграть, и в пятьдесят с лишним лет признаться, что только сейчас почувствовали удовлетворение.
– Но если это так, что же я могу сделать? Но все еще впереди, я надеюсь.

– Я знаю, вы любите рассказывать историю, как вам цыганка в молодости нагадала, что удача придет к вам только после сорока пяти лет. Но  ведь сказки все это?
– Главное – верить.

– Но вы ведь верите в совсем другое, не так ли? У вас сейчас какой период? Вы для себя как считаете: я сейчас пережидаю, или я сейчас живу?
– Знаете, всем кажется, что я сейчас живу прекрасно. А на самом деле я пережидаю. Понимаете, как интересно? Мне скажут: «Да ты что, Володя, у тебя все в порядке!» А я пережидаю, и жду, когда это все как-то оформится, разрешится чем-то совсем радостным для меня.

– Вообще, у вас признаки совсем скорого этого радостного разрешения налицо, я бы сказала, заметны даже.
– Так я же не сам их набрасываю ручкой, а потом исполняю. Это как-то в воздухе носится, с моей душой, с моими биополями, со всем моим.
Вот почему я мемуары не очень люблю. Я вижу, что вокруг происходит, а это кем–то уже пишется. Я чувствую – это не то, что есть. Возникает иллюзия спектакля – некий выстроенный мир. И когда читаешь чьи–то мемуары, то видишь, насколько тщательно артисты пытаются эту иллюзию поддержать, рассказывая всевозможные истории и приводя собственную «систему доказательств». А делать это совсем необязательно, ведь фактически слова не соответствуют тому, что я вижу в реальности.

– Просто вы не хотите препарировать действительность. Вы в ней существуете, вы ее даже уважаете, поэтому вы и не кромсаете ее на кусочки. И это вас держит и поднимает. 
– Знаете, у меня ощущение, что я еще успею многое. Порой раньше бывали такие упаднические состояния: елки–палки, ведь это же все, конец. А сейчас, казалось бы, уже и годы, и лета, а ощущения «наоборотошные».
Только сейчас все и начнется!

  • Нравится



Самое читаемое

  • «Содружество актеров Таганки» может возглавить Герасимов

    Народный артист и депутат Мосгордумы Евгений Герасимов может стать художественным руководителем «Содружества актеров Таганки», сообщает РИА Новости. Это предложение, по словам Герасимова, поступило непосредственно от коллектива театра. ...
  • Театральный донос

    Одним из самых ярких событий сентября стало юбилейное открытие сотого сезона Театра Вахтангова. Об этом рассказали все ведущие СМИ, это обсудили все поклонники театра, но вряд ли широкая публика догадывалась, что замечательный праздник мог быть сорван. ...
  • «Переснять этот дубль нельзя»

    Коллеги и друзья актера признаются, что не могут молчать о случившемся. На своих страницах в соцсетях высказались Кирилл Сереберенников, Иван Охлобыстин, Сергей Шнуров и многие другие.   Режиссер Кирилл Серебренников призвал оказать поддержку актеру Ефремову. ...
  • Николай Коляда заявил об уходе из своего театра

    8 сентября на сборе труппы уральский драматург, режиссер и основатель «Коляда-театра» заявил, что 20 декабря намерен оставить пост художественного руководителя-директора и эмигрировать из России.  По словам актеров, на это решение могла повлиять усталость от финансовых проблем: пять последних месяцев были самым сложным периодом для театра, который остался без зрителя, без доходов и не получал помощи от местных властей. ...
Читайте также


Читайте также

  • Андрей Кузичев: «Мы ощущаем жизнь как отчаянный эксперимент»

    Трудно поверить, но Андрей Кузичев, тот самый, который сыграл главную роль в «Пластилине» Кирилла Серебренникова, на днях отметил 50. Позади – шесть спектаклей Деклана Доннеллана, которые привели в Театр Пушкина, «Седьмая студия» в Школе-студии МХАТ, которая привела в педагогику, а теперь – курс Евгения Писарева, где он преподает актерское мастерство. ...
  • Генриетта Яновская: «Ее замечания были прелестны»

    Журнал «Театрал» выпустил в свет уникальный сборник, который состоит из пятидесяти монологов известных актёров, режиссёров и драматургов,  рассказывающих о главном человеке в жизни — о маме. Эти проникновенные воспоминания не один год публиковались на страницах журнала, и теперь собраны вместе под одной обложкой. ...
  • Абсолютный слух

    «Талант – это от Бога, – скажет однажды Людмила Максакова. – А вот как ты им распорядишься, насколько сумеешь своими ролями, своим творчеством донести до зрителей те самые «чувства добрые», насколько сможешь изменить мир своей душой, насколько сумеешь завоевать сердца и обратить их к прекрасному, – вот об этом должен думать человек театра…» Далее в лучших традициях юбилейного очерка следовало бы написать о том, что собственный талант народная артистка России, прима Театра им. ...
  • Анатолий Полянкин: «Мы сделали ставку на практическое театроведение»

    Высшая школа сценических искусств – самый молодой театральный вуз в России. В интервью «Театралу» ректор Школы Анатолий Полянкин рассказал о перспективах ВШСИ и, в частности, о том, почему в сентябре вуз продлил набор абитуриентов, и какие ноу-хау выгодно отличают учебную программу. ...
Читайте также