Александра Урсуляк

«Все у меня есть – и гордыня, и амбиции»

 

Она появилась неожиданно, мощно и страстно ворвалась в театральный мир – молодая, яркая, самоуверенная. Охраняемая и поддерживаемая именами своих учителей – Романа Козака, Дмитрия Брусникина, Аллы Покровской, Аллы Сигаловой… «Звезда Театрала» – конечно, именно ей был присвоен этот титул за двойную роль Шен Те и Шуи Та в спектакле Театра им. Пушкина «Добрый человек из Сезуана». Титул почетный и обязывающий.
– Саша, вы думали, как теперь жить Звезде Театрала, как соответствовать?
– Вот это тот самый вопрос, который меня мучает в последнее время. Внимание журналистов ко мне становится слишком избыточным. Это же в какой–то степени разрушает и расплескивает. Буду лимитировать! Потому что трачу на это слишком много времени, отнимая его и от работы, и от семьи. А дома дела… Дома две дочки – Настя и Аня. Им сейчас 5 и 8 лет.

– Актерские дети. Они бывают с вами в театре?
– Периодически бывают, если ничем не загружены. Нам же вечно не хватает времени, чтобы просто побыть вместе. Вот ради такого общения и развлечения я и беру их с собой. Хотя у нас нет  проблемы, с кем оставить – и няня есть, и бабушки – с этим все в порядке.

– А артистки из них получатся, как думаете?
– Педалировать я не буду. Но они невольно включены в мою закулисную жизнь – ходят на репетиции, танцы учат, песни поют, даже роли выучивают. Из всех спектаклей роли, и, вы будете смеяться – даже немецкие зонги из «Доброго человека».

– Потому что вы сами, наверное, во всех углах квартиры их разучивали?
– Естественно, в сортире, в ванной – в дом же все приносится.

«Причудницей–забавницей, вихрь с головы до пяточек»

– Это правда, что вы сами когда–то в детстве мечтали стать парикмахером?
– На самом деле это папе моему в определенный момент так показалось. В 90–е годы парикмахер – это стал уже не просто дядя Петя, который стрижет всех, кто пришел – появились салоны, мастера, стилисты. Это стало модным, это вошло в ранг гламура, стало приносить деньги. А я иногда подстригала своей сестре челку, бывало, еще кого-то стригла, причем, делала это скверно, но папе казалось, что хорошо и умело. Уж очень он не хотел, чтобы я шла в артистки. У нас ведь семья тоже была артистической, папа – режиссер, и чтобы как-то себя успокоить, он мне время от времени намекал: «Как же это у тебя здорово получается – прически делать? Может, это станет твоей профессией – прически делать?»

Знаете, я до сих пор способна сделать прическу и себе, и кому-то из домашних. Я все-таки по-прежнему владею этим навыком.

– А вы сразу же после школы пошли поступать в театральный?
– Да, в 16 лет.  И сразу поступила. Дошла до конкурса в два ВУЗа, надо было уже выбирать, а в Школе-студии МХАТ набирали Козак, Брусникин, Покровская, и я, безусловно, сделала выбор в их пользу. Почувствовала, что там какая-то теплота была по отношению ко мне. Интуитивно выбрала их.

Хотя, что такое «интуитивно»? Как, например, можно выбрать роддом, в котором ты будешь рожать? Одно дело, когда ты троих родила в одном роддоме, потом двоих – в другом. Тогда можно порассуждать: «Вы знаете, в первом, пожалуй, мне как–то понравилось больше». А когда ты впервые, и  пока ни разу ни с кем «в бой не сходил»? Тут уж должна сработать интуиция, а она у меня есть, тьфу-тьфу, чтоб не сглазить. Я знаю это за собой, и доверяю ей.

– Помните, что вы читали на вступительных?
–  «Бабушку» Марины Цветаевой.

– «Когда я буду бабушкой?..»
– Да-да-да! И это было самым точным, прямо, «бомбовым» попаданием. Все остальное я читала, наверное, хуже, а в «Бабушке» все возможности моего темперамента буквально выпирали наружу. И Алла Борисовна Покровская, когда меня послушала, сразу посоветовала: «ты всегда с «Бабушки» начинай, и все у тебя будет нормально».

– Вот и мы тогда все разделы нашей беседы нанижем на эти стихи.
Вы так и предрекли себе судьбу, потому что в этом стихотворении заложено очень многое?

– Да, я думаю, что «седой каргою с трубкою» – если не брошу курить, точно так и буду.

– Мне кажется, несмотря на ваше раннее желание стать актрисой, вы в себя очень рано заложили этот постулат:  главное – семья?
– Я не могу сказать, что думала об этом в юношестве, но, опять же, интуиция раньше проявилась, чем мой разум, чем какие-то мысли верные. Уже сейчас, задним числом, я понимаю, что была права в своих поступках, хотя тогда и не осознавала. Но я помню, что у меня были такие задумки, чтобы была большая семья. Я как-то поняла очень давно, что семья, близкие родные люди – это очень важно. Когда их много – это очень хорошо.

– А разве у вас их много было? Родители расстались, когда вы были совсем маленькой?
– Зато сейчас у меня уже большая семья. Я поняла один простой принцип: чтобы была большая семья, ее нужно родить. И я свой вклад уже сделала в продолжение семьи.

– Вы в чем–то повторяете судьбу своей мамы?
– Нет, мы с ней разные люди. Мама в силу жизненных обстоятельств родила всего одного ребенка, а я уже двоих. Она, к сожалению, перестала быть актрисой, а я пока еще держусь. Но я могу сказать, что поколение моих родителей попало в страшное время – между временных жерновов 80–х и 90–х годов.

– Хотя тогда все же и некоторые свободы пришли?
– Но родители мои не завели каких-то банков, не завладели нефтяными вышками.

– А театры? Возникло более 200 любительских театров только в Москве – такая волна поднялась!
– Да, мама моя играла в театре Александра Паламишева. И спектакли у них были замечательные, один так вообще гремел – «Отец Арсений», с Владимиром Заманским в главной роли. С этого спектакля началась жизнь фольклорного ансамбля «Обереги», куда позже и перешла мама вместе с актрисами распавшегося театра.

Но ходили в театры категорически мало, и весь, так называемый, театральный бизнес рухнул очень скоро к чертовой матери.

– И вы, зная все это, все равно решили вступить на этот путь?
– Я не задумывалась о последствиях. Я просто влюбилась в эту профессию. Да и курс у нас был очень достойный – Даша Мороз, Сергей Лазарев, Даша Калмыкова, Саша Матросов. И потом все разошлись удачно по театрам.

– Сами вы в Театре Пушкина уже 11–й сезон?
– Представляете, сколько времени прошло, а я все в одном театре? И представьте, ни разу об этом не пожалела.

– Но вы здесь и стали звездой?
– Так мне везло очень во многом – я пришла в театр, который только что дали моему мастеру Роману Ефимовичу Козаку, который меня очень любил. Он меня позвал как человека своей команды, как своего близкого человека, с которым он будет делать свой театр. Конечно, я работала много, он занимал меня, что называется, и в хвост, и в гриву. Хотя я ему несколько раз ставила палки в колеса.

– Да что вы?
– Я же рано вышла замуж, и в самый разгар работы пару раз буквально  ставила Мастера перед фактом: «Роман Ефимович, я беременна». Елки-моталки! Он переживал это очень остро, прямо, как предательство. Слава Богу, что рядом была Алла Михайловна Сигалова – его жена и соратник. Она и объясняла ему, что все правильно, и ничего в этом нет страшного.

«Темный, прямой и взыскательный взгляд»

– Я знаю, что Сигалова относится к вам до сих пор как к дочери. Помню, она рассказывала, что они с Козаком постоянно влюблялись в одних и тех же людей. Так было, например, с Гидоном Кремером, так было и с вами – молоденькой еще тогда девочкой – Сашей Урсуляк.
– Безусловно, и для меня Алла Михайловна – ближайший человек. Я не буду говорить, что  считаю ее своей матерью, хотя наши отношения чем-то напоминают дочерне-материнские. Я считаю ее своим другом, и, безусловно, этот друг – великолепная женщина. Великая!

– Мне кажется, что вы от нее очень много взяли, даже внешне, даже манеру общения – такую как бы холодноватую, отточенность формулировок.
– Конечно, я от нее массу всего взяла, впитала многое. Алла Михайловна – мой «оринцир».

– Что это?
– О, это смешная история! Как я помню, был мой день рождения, я была уже слегка пьяна, и все твердила ей: «Алла Михална, вы мой оринцир! Оринцир вы мой!»

– Ориентир?
– Конечно! Ориентир по жизни!

– Помните, с чего началось ваше общение?
– Первая встреча у нас была на спектакле «Ромео и Джульетта». Роман Ефимович позвал Сигалову как режиссера по пластике. Она поставила ночь любви Ромео и Джульетты, ту единственную ночь, которая у них была. Это был отдельный номер, дивертисмент, отдельная новелла. И она была сделана мастерски. И конечно, шарм и обаяние Аллы Михайловны, и мой страх, ужас, восхищение и влюбленность в нее – все это пришло так неожиданно. Она невероятная, не поддающаяся никаким объяснениям.

– И пережившая многое в своей жизни, и преодолевшая многое?
– Но это я уже потом узнала, и  подробности ее биографии, и о травме, которую ей пришлась перенести в юности, и многое другое. А поначалу я просто думала: какая же она интересная – оторваться невозможно совершенно.

Потом, помню, как перед самой премьерой я решила заболеть ангиной, причем, какой–то жуткой. И Алла Михайловна мне позвонила, вдруг. Не просто как актрисе, с которой работает, нет, это было какое–то человеческое включение. Она звонила часто, советовала, что надо делать, что надо выпить, чтобы прийти в себя и обязательно выйти на сцену.

А потом у нас начался совместный ад, когда мы с ней съели…нет, не знаю, что она съела, но я – огромное количество самого страшного и отвратительного.

– Что же произошло?
– Алла Михайловна просто решила из меня сделать человека, когда мы с ней встретились на спектакле «Ночи Кабирии». Спектакль этот – на состоявшуюся актрису, на женщину, много  пережившую. А она решила  меня приподнять, сделать из меня человека,  и абсолютно правильно, наверное, выбрала для этого такой жуткий способ – уничтожения. А она в принципе это делать умеет. И впоследствии наша дружба сложилась именно потому, я думаю, что уничтожение меня все никак не происходило. Я никак не уничтожалась, я держалась из последних сил, а она уже очень открыто вела свою одностороннюю войну. Она стирала меня просто в порошок, а я, представьте себе – абсолютно не обижалась. Она уже так хотела меня засадить, обидеть, уничтожить, чтобы все это вылилось в постановку, а я все не обижалась, и не обижалась. Мне было больно, грустно, я страдала, мне было плохо, но я все не обижалась на нее. Потому что сама понимала – все это идет в багаж роли, на пользу спектаклю.

И это произвело на нее такое сильное психологическое впечатление, что она бросила это дело, и мы с ней подружились.

– Это все было до премьеры?
– Нет, у нас дружба возникла после, когда она уже, грубо говоря, плюнула на меня, бросив этот  эксперимент.

– Что же она могла вам такого страшного говорить?
– Что? «Вы бездарность! Вас надо…» И еще много такого, даже нецензурного, что я сейчас и повторить не могу, но действенного. Причем, это делалось открыто, в микрофон, на весь театр, с утра до вечера. Я себя чувствовала полным дерьмом, ничтожеством. Но выстояла и очень многому научилась, благодаря этому.

– У вас ведь были и следующие совместные работы?
– Потом была «Мадам Бовари». Это была очень большая работа. Но сейчас я понимаю, что не была тогда к ней готова. Чего–то я там не смогла, не сумела.
Это был уже совсем  другой подход. И встретились мы с ней совсем иначе, и не было у нас никакой конфронтации. Но что–то не случилось, я думаю. Неважно! Мне кажется, что в театре, кроме того, что надо делать какие–то интересные спектакли, важно, что происходит между людьми. Даже, когда спектакли прекращают свое существование, этот период тебе очень много дает. И, конечно же, репетиции «Мадам Бовари» мне очень много дали.

– По жизни человеческой?
– Да. Есть состояние, общение, тот мир, в котором  ты проводишь три-четыре месяца репетиций – это самое главное. То, о чем вы говорите, что между вами происходит, что в душе зарождается, какие зерна. Потому что потом они все равно прорастут.

– Вы стали близким человеком в их семье, бывали у них в доме?
– Конечно. И до сих пор я у них бываю, хотя нет уже Романа Ефимовича, Миша – их сын, учится в Америке, часто приезжает, и  я очень дружу с Аней – старшей дочерью Аллы Михайловны.

«Моей землицы горсточку возьмите в узелок»

– Козака не стало в 2010 году. Как вы пережили его уход?
– Вы понимаете, я из-за своей какой-то молодости, легкомысленности, и глупости, была абсолютно убеждена, что вот он ездит лечиться  в Германию, и уж там–то его вылечат. Да, думала: сейчас тяжело, но мы его поддержим, и он выкарабкается. Отмечала, что он стал даже лучше выглядеть. И только под самый конец, я поняла, что ничего хорошего уже не будет.

Помню, заснула крепко, вдруг  вскакиваю посреди ночи и четко понимаю, что он умирает. А ведь перед его смертью мы провели прекрасные полгода вместе, выпускали «Бешеные деньги» Островского. Он выпустил спектакль и ушел. Не умер, а ушел. Потому что он все время с нами. И период репетиций – это был такой классный период, это было так хорошо. И мы с ним дружили…он меня столькому научил за эти полгода. Не в профессии, а в жизни, черт побери! Мы постоянно так хохотали… я навсегда запомню этот период.

Еще одним потрясением в моей жизни было то, как Алла Михайловна пережила уход  Роман Ефимовича, и позволила нам проститься с ним. Это было очень достойно, очень сильно, и я не уверена, что в этой истории можно было что–то лучшее предпринять. Дело в том, что Козак был человек не сопливый, далекий от пошлостей, от всякого этого дерьма, от дебильных тостов на поминках. И я считаю, что все его друзья, ученики, и в первую очередь, Алла Михайловна провели все это достойно его мироощущения, понимания. И если бы он увидел с небес, или еще откуда-нибудь, что кто–то там прибавляет пафоса, он бы плюнул сверху на нас всех. Я убеждена, что он, смотря, как все происходит, был доволен, ему не было неловко. Алла Михайловна всегда очень хорошо понимала, за кем она замужем, и очень уважала своего мужа. И всегда знала, что соответствует ему, а что нет.   

– Остался Театр Пушкина без своего главного режиссера?
– Первое время было очень тяжело. Но иначе и быть не могло. Пустота. Переход на какие-то другие рельсы. В театре у меня было затишье.

Я пыталась заниматься какой–то своей жизнью… В этот самый момент я развелась с мужем и осталась одна, с двумя детьми. Т.е. у меня был такой период абсолютной пустоты. Я бросила курить, дико поправилась, пыталась заниматься спортом.

– В этот сложный момент нужно было как–то собирать себя, мобилизовывать?
– Да нет, я не была разобрана, что называется. Вот опять же – Алла Михайловна, почему ориентир? Она когда–нибудь бывает разобранной?

– Думаю, что да, хотя даже самой себе в этом не признается.
– Думаю, что нет! Разобранность, если на то пошло, бывает разной. Вот такой: « Я не знаю, что мне дзэлать!» –  такой разобранности у нее не будет никогда в жизни. Все–таки я оглядываюсь на нее, и стараюсь соответствовать.  

– И когда пришел черед новой работы?
–Новая работа совершенно неожиданно нагрянула. Это был спектакль «Много шума из ничего», который поставил Евгений Писарев. Я весь сезон ничего не делала, а тут в театре возникла некая ситуация, когда нужно было за две недели до премьеры прийти и играть Беатриче.

– Такой срочный ввод был?
– Да. Евгений Александрович обратился ко мне за помощью, я, естественно, откликнулась и постаралась максимально достойно выпустить премьеру. 
 
«А целовалась, бабушка – голубушка, со сколькими?»

– Саша, любовь для актрисы – это так важно! Как же играть чувства – без чувств? Вы знаете, когда я смотрела «Доброго человека из Сезуана», мысленно пожелала вам такого человека рядом, как Саша Матросов ( Александр Матросов, актер Театра им. Пушкина). По степени таланта, по искренности, по схожести.

– Да, интересно. Между прочим, не вы первая мне об этом говорите. Жена Саши Матросова была у нас звукорежиссером. Когда она пришла в театр,  тоже кое-что подозревала.

А мы же с ним однокурсники, мы много работаем вместе еще с института, а это, как я говорю, « хуже родственника». Это же моя «ходячая совесть». Вечный строжайший взгляд такой. Вот что–то я играю, чувствую, за кулисами стоит и зырит, и меня сканирует: «наврала–не наврала, наиграла–не наиграла, плохо–хорошо». Потом молчит. Я – то же самое: всегда стою за кулисами, слежу за ним. Вот такой у нас постоянный контроль друг за другом.

Я его очень люблю, несмотря на то, что у нас друг к другу пощады нет никакой. При этом – какая–то родственная связь – вечно обнимаемся, я у него все время на коленях вишу. И Соня – жена его, думала, что у нас роман, конечно. А – никогда в жизни! Ну, это прямо был бы инцест!

– Саша! Кажется, все картинки вашей жизни –  театрально–семейные? У вас даже банального хобби нет? Интересует вас что-то иное, не имеющее отношения к театру, и к семье?
– Я даже не могу припомнить, что бы меня интересовало, кроме этого? Хотя, иногда думаю: ну должна же я себе позволить нечто? Допустим, поехать ненадолго, без детей?

– Получается?
– Недавно получилось – всего на 3 дня. В Париж.

– Одна?
– Нет. С любимым…
А не так давно вывезла детей на дачу, и 85 км ездила туда – обратно, и там не было телевизора, и там было так хорошо. Какой же кайф! Мы читали, я слушала в машине аудиокниги, лекции. Поняла, что не хочу ничего смотреть, я объелась, хочу только читать и слушать.

«Я опрокину лавочку, я закружусь, как вихрь!»

– Так, наверное, на слух вы выучили и зонги на немецком для «Доброго человека из Сезуана»? И совершенно безукоризненно исполняете их в спектакле.  Кто–то помогал вам?
– Да, конечно, носитель языка – чистокровная немка, актриса Моника Госсман, которая училась у  Козака на курсе после нас. Я, слава Богу, схватила ее случайно в тот момент, когда она работала у нас в театре над другим спектаклем. Она пришла к нам на репетицию, и я стала ее  трясти и расспрашивать о нюансах. Моника мне быстро объяснила, что немецкий язык не жесткий, как все думают, акцент надо делать на гласных, это самое главное. Так мы с ней разобрали весь текст. У меня оказался хороший слух на языки. Я ее на диктофон записала, и дальше – все съемки, все самолеты, машины, все поезда – с бумажками, с прослушками. Я ей безумно благодарна.

– В драматических спектаклях вы абсолютно профессионально поете и танцуете. Вы никогда специально не учились танцам и пению, кроме Школы–студии?
– Когда я пришла в институт, какие–то навыки танца у меня были, хотя я занималась хореографией не так много, и сожалею об этом – но у станка я стояла все–таки не как какашка, а как селедка. И навыки эти мне до сих пор помогают. А насчет пения – я занималась народным пением, благодаря маме моей, которая участвовала в том самом ансамбле народной песни «Обереги». 

За 20 лет, что они существуют, было множество концертов, гастролей. Я провела на репетициях этого ансамбля все свое детство, узнала много народных песен, и, между нами говоря, пользуюсь до сих пор  большим успехом  в дружеских пьяных компаниях.
Потом, уже в театре, у меня появились педагоги по вокалу. А сейчас, когда жизнь занесла меня в мюзикл «Чикаго», у меня появился совершенно замечательный педагог Алла Куликова, которая со мной занимается усиленно.

– Мюзикл, в который, как вы говорите, вас занесло – это совершенно новый для вас жанр?
– Я думаю, для меня это шаг вперед. Как же я восхищалась и завидовала раньше Лайзе Миннелли! А сейчас Велма – любимая моя роль. Это непросто, тут нужно применить действительно все свои навыки, приложить физические усилия. У меня 15 спектаклей в месяц. 

– Как же вас хватает на спектакли и в театре Пушкина, и в мюзикле?
– Вот так! Я работаю каждый день. Потому и отказываюсь от интервью, думаю, лучше бы я детей увидела.

– Саша, похоже, что вы очень работящий человек?
– Вполне. Я еще такой заводной человек, как заведусь – не могу остановиться.

«Скажу: Родимый – грешница! Счастливая была!»

– Как получилось, что ваш папа – известный кинорежиссер, вас не снимает в своих фильмах? Такое добро у него рядом, и пропадает?
– Я думаю, что должно быть какое–то очень точное попадание. Мне нужна какая–то роль, которая соответствовала бы моей психофизике. В театре я могу быть какой угодно, а для кино нужна фактура, а моя фактура, как ни странно,  не совпадает с моим внутренним миром,  что в кино очень важно. Роль должна быть точна, должна собрать все эти компоненты, и еще, это должен хотеть снимать такой режиссер, как мой папа. И поскольку такого совпадения пока не было, думаю, он меня и не снимает. Но если уж совпадет, это случится, наверное.

– Но пока все ваши роли в кино – это совсем не то, чего вы достойны, мне кажется. Хотя, вам всего 30 – это возраст, когда все только начинается.
– Конечно,  хотя, помните, героиня Алентовой в «Москве слезам не верит», говорила, что в 40 лет все только начинается?

Помню, как Алла Михайловна периодически меня спрашивала, сколько мне лет, и каждый раз по–новому реагировала. То  в 24 – ой, как много! То – как мало! Как–то говорю ей: «Я жду тридцати лет, когда, говорят, все чакры открываются, и все так и попрет». А она мне: «не верьте, это только в сорок придет».

– Кажется, Джульетту вы играли в первый раз молоденькой совсем, без достаточного актерского опыта?
– В 19 лет. А второй раз пришла играть ее уже мамашей с двумя детьми – старая коза! Исполнительница, которая вместо меня уже играла, внезапно заболела. А я не собиралась идти на замену, не хотела – пусть отменяют спектакль. И вдруг мне так стыдно стало: театр в беде! Давайте мне текст!

А потом такой кайф получила! Все зная, все понимая, как – чего, с таким чемоданом опыта.
                                    
– Немного обидно, что публика широкая вас мало знает, имя пока не на слуху, как говорится. Может, зря вы журналистов так не жалуете? Где же актерские амбиции?
– Да все у меня есть – и гордыня, и амбиции. У меня нет недостатка внимания, я чувствую, что ко мне хорошо относятся, правда. Я просто печатные ложные откровениями не люблю, действительно.

– Хотя, поймите, интересно же знать тем, кто любит вас на сцене, как она – одна, с двумя детьми, откуда силы берет для такой работы?
– Нет, я готова поделиться. Предположим, есть какая-то женщина, живет она далеко, кто–то ее бросил, осталась она одна, с детьми. Проблемы, сложности. Меня же тоже поддерживают примеры женщин, которые в похожей ситуации смогли достойно держаться – кто не наложил на себя руки и вышел красиво из такого положения.
Работает много и творчески.
Меня это вдохновляет. Может и я способна кого–то вдохновить?
Если это с пользой применить, то я согласна.

  • Нравится



Самое читаемое

  • «Содружество актеров Таганки» может возглавить Герасимов

    Народный артист и депутат Мосгордумы Евгений Герасимов может стать художественным руководителем «Содружества актеров Таганки», сообщает РИА Новости. Это предложение, по словам Герасимова, поступило непосредственно от коллектива театра. ...
  • Театральный донос

    Одним из самых ярких событий сентября стало юбилейное открытие сотого сезона Театра Вахтангова. Об этом рассказали все ведущие СМИ, это обсудили все поклонники театра, но вряд ли широкая публика догадывалась, что замечательный праздник мог быть сорван. ...
  • «Переснять этот дубль нельзя»

    Коллеги и друзья актера признаются, что не могут молчать о случившемся. На своих страницах в соцсетях высказались Кирилл Сереберенников, Иван Охлобыстин, Сергей Шнуров и многие другие.   Режиссер Кирилл Серебренников призвал оказать поддержку актеру Ефремову. ...
  • Николай Коляда заявил об уходе из своего театра

    8 сентября на сборе труппы уральский драматург, режиссер и основатель «Коляда-театра» заявил, что 20 декабря намерен оставить пост художественного руководителя-директора и эмигрировать из России.  По словам актеров, на это решение могла повлиять усталость от финансовых проблем: пять последних месяцев были самым сложным периодом для театра, который остался без зрителя, без доходов и не получал помощи от местных властей. ...
Читайте также


Читайте также

  • Андрей Кузичев: «Мы ощущаем жизнь как отчаянный эксперимент»

    Трудно поверить, но Андрей Кузичев, тот самый, который сыграл главную роль в «Пластилине» Кирилла Серебренникова, на днях отметил 50. Позади – шесть спектаклей Деклана Доннеллана, которые привели в Театр Пушкина, «Седьмая студия» в Школе-студии МХАТ, которая привела в педагогику, а теперь – курс Евгения Писарева, где он преподает актерское мастерство. ...
  • Генриетта Яновская: «Ее замечания были прелестны»

    Журнал «Театрал» выпустил в свет уникальный сборник, который состоит из пятидесяти монологов известных актёров, режиссёров и драматургов,  рассказывающих о главном человеке в жизни — о маме. Эти проникновенные воспоминания не один год публиковались на страницах журнала, и теперь собраны вместе под одной обложкой. ...
  • Абсолютный слух

    «Талант – это от Бога, – скажет однажды Людмила Максакова. – А вот как ты им распорядишься, насколько сумеешь своими ролями, своим творчеством донести до зрителей те самые «чувства добрые», насколько сможешь изменить мир своей душой, насколько сумеешь завоевать сердца и обратить их к прекрасному, – вот об этом должен думать человек театра…» Далее в лучших традициях юбилейного очерка следовало бы написать о том, что собственный талант народная артистка России, прима Театра им. ...
  • Анатолий Полянкин: «Мы сделали ставку на практическое театроведение»

    Высшая школа сценических искусств – самый молодой театральный вуз в России. В интервью «Театралу» ректор Школы Анатолий Полянкин рассказал о перспективах ВШСИ и, в частности, о том, почему в сентябре вуз продлил набор абитуриентов, и какие ноу-хау выгодно отличают учебную программу. ...
Читайте также