Агния Кузнецова

«Нет у меня планов сыграть Жанну Д’Арк»

 

На вступительных экзаменах в Щуку она читала «На дне», монолог проститутки, и плакала – Этуш смеялся. После съемок в картине Балабанова «Груз 200» бывшие педагоги из Театра Вахтангова благодарили ее за актерский и человеческий подвиг. С тех пор Агния Кузнецова успела побывать в Каннах, с фильмом Валерии Гай Германики «Все умрут, а я останусь», снялась в тридцати картинах и недавно прошлась по красной дорожке ММКФ, где фильм «Да и да» получил две награды. «Театралу» Агния рассказала об этой новой работе с Гай Германикой и своем четвертом уже, премьерном спектакле в театре «Практика».
- Агния, вы не раз говорили, что репертуарный театр – не для вас. Но в театры вы все-таки показывались. Как это было?
- Когда мы, выпускники Щуки, показывались в театрах, а это был 2006 год, работала классическая схема: ты приезжаешь, толкаешься среди выпускников других театральных вузов и, в общем как все, показываешь парные отрывки. Сидит художественный руководитель и еще 3-4 человека. Это было почти 10 лет назад, что сейчас происходит? Наверно, то же самое. Но показ в театре в принципе не имеет никакого смысла, а тем более, сейчас.

- Почему?
- Во-первых, зачем вообще работать в репертуарном театре? Во-вторых, это все равно не больше, чем формальность. Просто берут в штат. Я считаю, нужно приходить на конкретную роль, а не показываться везде подряд. Для меня показы были самым чудовищным временем. Мне безумно жалко всех выпускников. Очень много талантливых ребят выходит, но деться им некуда, потому что невозможный перебор артистов в Москве. Это неправильно.
Раньше было распределение: не имея московской прописки, ты обязан был отработать в провинции. Условно говоря, одного выпускника приглашал МХАТ, трех – Театр Вахтангова, остальные ехали куда подальше – «поднимать целину». 

Сейчас театральные вузы каждый год выпускают человек по 30, половина из которых учится платно. И все остаются в Москве, даже те, кого Украина, Белоруссия, Латвия и другие страны прислали, за них платят, чтобы они вернулись работать на местах. Даже в Корею не едут обратно. Даже они остаются. То есть в Москве оседают абсолютно все. Это количество народа и 150 театров не вместит. Но еще раз повторяю: стремиться в репертуарный театр не имеет смысла. С моего курса почти все устроились, но уже спустя три года в театре осталось работать человек 5 из 20.

- Вы ушли из театра уже спустя 2 месяца. Быстро поняли, что не ваша история?
- При всем уважении к тем, кто работает в труппе, в репертуаре, на мой вкус, это бессмыслица. Не работает система. Понимаете, я поступила в театр, не знаю, нужно ли называть, хотя название не имеет значения, я уверена, что в Москве 80 % таких заведений – я же общалась со своими сокурсниками, вижу, кто и что играет. Это понятно. Я поступила и уехала сниматься на все лето. Снималась в «Грузе 200» у Балабанова. Вернулась в середине сентября. Пришла в театр, где мне обещали роль. И как увидела это все, после настоящего творчества с балабановской группой, поняла, что попала в какой-то ДК. Поняла это сразу.

- Но вы, тем не менее, сказали в одном интервью, что вам интересно было бы в Театре Вахтангова поиграть.
- Не в Театре Вахтангова.

- С Римасом Туминасом поработать.
- Это большая разница. Не в театре, не в доме, не в здании, не в коллективе, а с определенным режиссером надо работать. Так работает сейчас весь театральный мир, я считаю. И ходят все на постановки хороших режиссеров.

- А на артистов разве не ходят?
- И на артистов. На антрепризу ходят или на народных по старой советской памяти. Но хороший артист – это еще не показатель хорошего спектакля. На актерские имена ориентироваться, я считаю, неправильно.
- А на театр ориентироваться? В театр «Практика», наверно, идут не на режиссеров и не на артистов, а на премьеру «Практики»?
- Да, потому что театр молодой, потому что здесь – новая драматургия, которой почти нет в других театрах Москвы. Это интересно. Здесь же идут премьеры пьес, как и должно быть в театре. Но я думаю, сейчас театр вообще не испытывает недостатка в зрителе. Везде полные залы, даже на тех спектаклях, которые этого, по сути, не заслуживают. Мне кажется, зритель очень жаден сейчас до театра. Это хорошо. Все-таки уровень культуры сохраняется достаточно высокий.

- А какой у вас зритель?
- Мне кажется, он очень схож с теми, кто ходит в Гоголь-центр. Это же все молодое мероприятие. Хотя я до сих пор не была у них на спектаклях. Кстати, в Гоголь-центре есть труппа. Здесь труппы нет – это большая разница.

- Но есть более или менее постоянный  состав режиссеров, актеров. Вы уже четвертый спектакль играете. Наверно, есть закономерность в том, что вам по пути с театром «Практика»?
- Это у меня случайно получается. Я серьезно говорю. Никто специально под меня ничего не ставил. Никто меня особо не приглашал. Однажды просто позвонили и позвали на кастинг. Здесь же кастинги проходят, как в киноиндустрии. Пробовали на спектакль по пьесе Игоря Симонова, кстати. Его очередная премьера, «Дознание», сегодня как раз будет играться.

Драматург Игорь Симонов предложил театру пьесу «Девушка и революционер». И Владимир Агеев, мой любимый режиссер – к сожалению, он умер, его нет с нами уже больше месяца – проводил кастинг. На главную роль уже утвердили Евгения Стычкина. И под него подбирали партнершу. Я пришла, почитала, ничего особенного не выдала, но как-то режиссеру понравилась.

На спектакль «Жизнь удалась» меня позвали ввестись на главную роль, потому что актриса ушла в декрет. И я ввелась. Очень крутой спектакль по пьесе Павла Пряжко. Не знаю, будем ли мы играть его дальше, потому что все эти законы про ненормативную лексику и прочие глупости не позволяют оставлять спектакли в репертуаре. Потом я пришла к режиссеру Руслану Маликову. И это тоже был своего рода кастинг. Сыграла у него небольшую роль в «Кедах». А недавно Руслан сам пришел и сказал: «Игорь Симонов порекомендовал тебя на мужскую роль». Представляете, драматург! Это удивительно! Такого точно нет ни в одном театре. У нас все драматурги, слава тебе Господи, живы. Они современные. Современники. Я была очень польщена. Не ожидала. Очень интересно – маленькой девочке предлагают сыграть роль следователя.

- Ну, Вы же пообещали руководителю курса, когда поступали в Щуку, играть мальчиков. 
- Мы не стали менять текст, и есть моменты, когда я говорю от мужского лица. Но пол моего персонажа не имеет значения. Я играю не мужчину. Я играю некую силу, некое орудие в руках власти. В одной сцене это женщина, в другой – непонятное, андрогинное существо. Я говорю: «Руслан, а почему драматург меня предложил? – Он сказал, что нужно разбавить мужскую компанию». Просто в пьесе Симонова все персонажи – мужчины, включая следователя. А если добавить женской энергетики, сразу появляется большой объем, сразу множатся смыслы, сразу картинка становится трехмерной: допросы ведет не чувак в пиджаке, а девушка в красном платье.

Пьеса, в которой мне посчастливилось принять участие, очень сложная текстово. Это даже не политический, а космический, мегаконструктивистский текст. У нас было несколько читок, маленький застольный период, как обычно бывает в «Практике» (и я считаю, что это правильно). Но на читках я вообще не понимала, что говорю. Сейчас мы находимся на пути становления спектакля. Многое еще придумывается, меняются акценты, поэтому пока все очень страшно и непонятно. Режиссер и драматург понимают. Я – не совсем. Но преодолеть это все – большая честь. Это же театр.

- С драматургом вы общаетесь в процессе работы? Есть возможность задать вопросы?
- Режиссер общается. Мне с драматургом, к сожалению, не посчастливилось поговорить. Но сказали, что Игорь Симонов был удовлетворен моей работой. Он был на так называемой премьере. Так называемой, потому что первые показы – это, мне кажется, самое чудовищное, что может быть. На спектакль нужно приходить, когда прошло, ну, хотя бы месяца четыре, когда началось брожение. Это же, как пиво, которое должно бродить. Как вино, которое должно настаиваться.
- Новый театральный язык пытались здесь попробовать?
- Очень лаконичные, статичные мизансцены, не предполагающие беготни. Это все прекрасный режиссер Руслан Маликов. Я обожаю его минималистскую эстетику. Обожаю, когда артисты просто говорят, но один поворот головы уже означает драматургическое событие. Спектакль «Дознание» построен, как «Кеды», но здесь все должно быть еще более лаконично, чтобы текст зазвучал. Это же путешествие по мирам: по Средневековью, по Советскому Союзу. И в недалекое будущее мы заглядываем. Это исследование.

- Ваш образ меняется с переходом из одной эпохи в другую?
- Меняются образы других героев пьесы, а мой нет. Хотя приспособления, маски, методы воздействия все равно разные: от женского – до очень мужского. Поэтому в сценах допроса появляется диапазон – мужчина может просто силу применять, а женщина может потанцевать, пособлазнять, помучить, скандал устроить. Женщина – это же вообще такая энергетика, которая все вокруг аккумулирует. Но я это еще не сыграла. Я мечтаю, чтобы все это случилось. 

- А вам никогда не хотелось поиграть с открытым темпераментом?
- Это не менее интересная форма. Статично играть – очень сложно. Мне очень близок эффект отстранения, с которым работает Руслан. Если играть впрямую персонаж Сталина, это все не работает. Очень важный, сложный текст, который должен быть услышан, пропадает. А если ты еще дергаешься и бегаешь по сцене, и у тебя – огромные монологи, политические или не политические, это невозможно услышать. Притом теряется атмосфера – она есть у каждого спектакля и для меня очень важна. В «Дознании» – это атмосфера мистического действия. Ничего бытового здесь нет. Никаких приклеенных усов.

- В «Практике», наверно, такого нет в принципе.
- В «Практике» нет такого. Но просто читку я тоже не люблю. Мне надо, чтобы театр был, чтобы все равно создавался какой-то образ. Я люблю, когда у артистов меняется все без грима и желательно без костюма.

- Как вы ищете образ? Есть у вас свои методы подготовки? Актер Максим Матвеев, например,  с пробковой доской общается, собирает все материалы, связанные с ролью.
- Нет, я ничего не собираю и, наоборот, специально не читаю, даже если есть прототип, похожий исторический персонаж, как Надежда Аллилуева, например, в спектакле «Девушка и революционер». Никогда в жизни. Через три года после примеры я уже посмотрела про нее документальный фильм.

И знаете, эта подготовка не поможет. Правда. Мне, по крайне мере. Предпочитаю режиссера слышать. Мыслит он. Что артист может себе придумать? Ничего хорошего в основном. На это есть режиссер. Не то чтобы он за тебя все делает – он мысль тебе дает. Работа с формой идет разными способами. Не знаю, как со мной… Интуитивно. Невозможно просчитать. Поэтому каждый раз страшно.

- 10 чашек кофе вам не надо выпить, как Дэвиду Линчу, чтобы случился инсайт?
- Инсайт случается только после многодневной тяжелой работы, только после репетиций, которых, кстати, в премьерной работе было очень мало.

- Вам в команде больше нравится работать или вы конченый индивидуалист?
- Я все время в команде. А как по-другому? Может, я ворчу и всем надоедаю. Но все равно работа общая. Большое счастье – поработать с потрясающей командой, когда композитор приходит на репетиции, художник приходит. Это очень круто. Композитор смотрит нашу сцену и параллельно пишет музыку. Понимаете? Это вам не «Три сестры».

- Так зачем же вам Туминас?
- Так это ж гений! Он крутой режиссер.

- Вы себя представляете вообще в спектакле большой формы, по классической пьесе?
- Ну, конечно, почему нет-то? Разные есть трактовки.

- Казалось, что у вас аллергия на все, что идет в репертуарных театрах.
- Нет, это не правда. Все, что талантливо, оно остается талантливым в независимости от того, какой это театр, «Практика» или Вахтанговский. Поэтому не надо говорить, что я не люблю классическую драматургию. Я просто не мечтаю и не стремлюсь к ролям «мирового репертуара». Нет у меня планов сыграть Жанну Д’Арк.

- Можно сказать, что вы нашли своего режиссера в театре или кино?
- Как я могу его найти? Если режиссер будет во мне нуждаться, то я пойму, что нашла. Мы же, артисты, здесь все как на балу: нас выбирают и приглашают, как даму на танец.  

У меня нет большого опыта работы в театре. Я очень выборочно к нему отношусь, потому что на сцене играть очень опасно – в любой момент можно провалиться. У меня спектакль через три часа, и мне уже страшно. Понимаете? Нужно ответственно походить к этому делу.

- А приходилось чувствовать признаки провала?
- Конечно, чувствовала, что не получается, и понимала, по каким причинам. Я знаю, как это работает – только через преодоление. Это в принципе везде так, и в театре и в кино. Бывает, соберутся, поржут, классно время проедут, а потом говно выходит. «Ой, у нас так хорошо было на съемочной площадке, мы так все сдружились!». А фильм никакой. Чего сняли?..

- В фильме «Да и да» ваша роль, учительницы с дредами – это альтерэго Гай Германики?
- Эмоционально это ее история, а я, может быть, инструмент, который больше всего подходит для выражения каких-то эмоций. Но это я предполагаю. Могу точно сказать, что это было космическое путешествие, полет в черную дыру. Собрались классные сумасшедшие ребята, и пытались снимать кино практически без денег. Произошло чудо. Валерия выбрала меня на эту роль, сказала: «Ты будешь играть. Это такая история!..» Прошел год, полтора, и только потом она мне звонит в Ярославль и кричит: «Агния, все, мы начинаем снимать!» И мы снимали месяц. Без остановки. Без выходных. Каждую ночь. И это было самое счастливое, что со мной случилось за последние два года в работе.
- Заставляла вас Гай Германика делать в кадре то, что крайне тяжело, когда приходится себя преодолевать?
- Я себя преодолевала, потому что мне почти все время надо было в кадре молчать. А я особо не умею это делать – играть девочку достаточно аутичную, молчаливую и скромную. Ни первое, ни второе, ни третье ко мне не относится вообще. Молчать в кадре – для меня самое сложное. И это было мегапреодоление. Тем более, Лера ко мне так отнеслась, с таким авансом, что я все время боялась ее подвести. Она не то чтобы не занималась мной на площадке, но была абсолютно во мне уверена. А я про себя думала, что не могу. Но сказать «не могу» было нельзя. «Ты сделаешь это, сделаешь – как будто голос Бога сверху, –  ты сделаешь, я верю в тебя», – говорила Лера. Это очень сложно, когда дается такой кредит доверия. Гораздо проще, когда ты с режиссером в конфликте и думаешь: «А козел, на тебе, получи!», – и со злости начинаешь хорошо играть. У меня бывает такое. А тут любовь.

- Вы с Гай Германикой дружите?
- Я считаю, что да. Не то, чтобы дружим, мы одной крови.

- Похожи по образу мысли, по образу жизни, может быть?
- Может быть, по бескомпромиссному отношению к творчеству. Мне очень нравится то, что она делает, нравится ее мир. Не могу сказать, что у нее ко мне то же самое отношение. Она режиссер, а я маленький человечек, который выполняет задачи. 

- А экстремальные задачи она вам ставила, как в первом фильме «Все умрут, а я останусь», где вы мучились с мертвым котом?
- С котом был ад, конечно, но тут у меня была собака. Мы снимаем смену, она должна сидеть статично и не шелохнуться, а собака старая, уставала ночью больше всех нас и все время хотела лечь. Приходилось делать по девять дублей подряд. Уже четыре утра, а мы никак не можем снять простой кадр. Животные на площадке – это чудовищно. Я думаю, с мертвым котом было полегче, чем с живой собакой.

- Сам ритм съемок вас не «отжимал»?
- Мы все время были в напряжении. И только Валерия вдохновляла всех вокруг, всю команду. Пока капитан жив и говорит, что все будет хорошо, надо держаться. Из последних сил выгребали. В итоге чудо свершилось – в кинотеатре «Октябрь», на большом экране. Для меня это было вообще невероятно.

- Вы смотрели на ММКФ? Только сейчас, спустя два года после того, как сняли фильм?
- Да, я видела этот фильм один раз на фестивале.

- Монтажные версии вы принципиально не смотрите?
- Я видела только один финальный проход. Самую сложную сцену. Мне Лера показывала.

- Нравитесь себе на экране?
- Нет. Я не воспринимаю героиню как себя. У меня абсолютное отстранение. Я даже не смотрю, как меня оператор снял, и мысли не возникает. Хотя надо бы (смеется).

- Вы критически к себе относитесь?
- Да, наверно, критически. Сама мучаюсь и мучаю всех.

- Почему в российском кино, несмотря на то, что конвейер идет, мало фильмов-событий, как вам кажется?
- Режиссеров мало, которые на все забьют и будут снимать все, что они захотят, по-честному. Ну и конечно, надо чтобы получилось. Бывает же не получается и у талантливых людей, даже при наличии нужного бюджета. Я, к сожалению, пока не смотрела русское кино, потому что была в работе, но обязательно буду отслеживать все, что выходит в прокат в этом году. Василий Сигарев мне нравится своей «земельностью», у него очень мощное авторское дыхание. Мне вообще нравятся режиссеры-авторы, которые создают свой мир.

- Режиссеры до сих пор видят в вас девочку подростка? Или вы уже сломали стереотип?
- Смотря где: в театре можно все, что угодно. В кино, конечно, ограничений больше, потому что есть рамки физических данных. Есть рамки, за которые ты не можешь выйти. У тебя, как у всех актеров, есть более или менее своя ниша, в которой ты хорошо можешь работать.

  • Нравится



Самое читаемое

Читайте также


Читайте также

  • Алёна Яковлева: «Она во всём была максималистской»

    Журнал «Театрал» выпустил в свет уникальный сборник, который состоит из пятидесяти монологов известных актёров, режиссёров и драматургов,  рассказывающих о главном человеке в жизни — о маме. Эти проникновенные воспоминания не один год публиковались на страницах журнала, и теперь собраны вместе под одной обложкой. ...
  • Вениамин Смехов: «Моя родина – русский язык»

    10 августа празднует юбилей известный актер театра и кино Вениамин Смехов. Не раз он давал интервью журналистам «Театрала», и сегодня мы поздравляем любимого артиста и публикуем фрагменты из интервью разных лет.   - Вениамин Борисович, чем вы живете в «пост-таганковскую» эпоху? ...
  • Евгений Князев отмечает юбилей

    В Тульском политехническом институте Евгений Князев и не думал, что, получив специальность горного инженера, вновь будет студентом, что, окончив Театральное училище им. Щукина, вернётся сюда преподавать, а потом станет ректором Альма-матер. ...
  • Дмитрий Бертман: «Из маминого платья я вырезал кусок на занавес»

    Журнал «Театрал» выпустил в свет уникальный сборник, который состоит из пятидесяти монологов известных актёров, режиссёров и драматургов,  рассказывающих о главном человеке в жизни — о маме. Эти проникновенные воспоминания не один год публиковались на страницах журнала, и теперь собраны вместе под одной обложкой. ...
Читайте также