Полина Агуреева

«Люблю нелепых людей»

 

В «Мастерской Петра Фоменко» недавно появился спектакль, где актриса Полина АГУРЕЕВА снова и снова повторяет своим оппонентам: «Мы должны играть для людей». «Гиганты горы» для нее работа особая – режиссерская. «Театралу» Агуреева рассказала, как отдала «Гигантам» полгода жизни, почему не хочет поддакивать времени и хранит верность непопулярным ценностям.
– Полина, как я поняла, вы причисляете себя к стеснительным, малообщительным людям. Пытаетесь это преодолевать?

– Раньше я пыталась с этим бороться, а сейчас поняла, что надо перестать. Просто стараюсь не ходить в те места, где чувствую себя неуютно. Если только не просят сделать это для театра.

– Природная стеснительность в профессии не мешает?

– Нет, не мешает. Мне кажется, это нормально – понимать, в чем ты несовершенен. Вообще комплексы – это нормальное свойство человека. Я даже побаиваюсь людей, у которых их нет. Знаете, есть люди самодостаточные, а есть «самоизбыточные» – настолько они довольны собой. Но лучше пусть будут комплексы, чем самоизбыточность.

В жизни ты всегда боишься, что тебя будут воспринимать неадекватно твоему представлению о себе. На сцене – совершенно другие механизмы. Я никогда не выхожу, чтобы себя продемонстрировать – это уже персонаж, это уже тема, которую я несу. На сцене у меня нет комплексов.

– А комплекс отличницы – перфекционизм и желание все сделать «на пятерку» – вам свойственен?

– Нет, я никогда не была отличницей. Вообще я невнимательный и несобранный человек. Профессия – это единственное пространство, где я могу, несмотря ни на что, терпеливо и настойчиво «бурить буром». А во всем остальном – нет. Не знаю почему, в профессии по-другому получается. Видимо, потому, что мотивация есть.

– У вас никогда не возникало сомнений по поводу выбора профессии? Все же, наверно, переживают кризисы, думают: «Все, надоело, больше не могу…»

– Мне повезло в том смысле, что эта профессия никогда не исчерпается, у нее нет дна, потому что материал для работы – ты сам. Если ты пытаешься меняться, мучаешься, приходишь в отчаяние от самого себя, то значит, ты можешь развиваться и в профессии. Я в ней не разочаровалась.

– Как к вам, книжной девочке, пришло убеждение, что вы непременно должны стать актрисой?

– Я со второго класса хотела стать актрисой. Не представляла себе, что это значит. Просто хотелось выступать на публике. А потом я поняла, что эта профессия дает возможность прожить много жизней и прожить их по-настоящему, без компромиссов. И она связана с изучением человека. Это мне тоже очень интересно. Можно, конечно, заниматься и филологией, и психологией, но мой инструмент – другой, я умею заниматься только театром.

– Знания мамы-психолога помогали вам разбираться в роли, может быть, в себе разбираться?

– Мама помогала как умный зритель, не как профессионал. У меня, к счастью, есть близкие люди, которым я доверяю. И когда они смотрят спектакль, я всегда спрашиваю, не «понравилось – не понравилось», а «понятно – непонятно». Мне вообще важно, чтобы меня понимали.

– Почему, когда вы заканчивали ГИТИС, очень боялись, что вас не возьмут в «Мастерскую»?

– Почему меня должны были взять? Оля Левитина, например, еще в институте играла в спектакле «Волки и овцы», играла в «Свадьбе». И я точно знала, что Петр Наумович позовет ее в театр, а про себя не знала.

Однажды он позвал меня на репетицию спектакля «Таня-Таня». Я не смотрела его прежде, не читала пьесу и пришла в полном неведении. Мне выдали текст, и я просто сыграла весь спектакль с листочками. Это был очень странный эксперимент Петра Наумовича. Он говорил: «А теперь смотри…» И я должна была очень быстро сориентироваться. Я вообще не из тех актеров, которые могут на раз сделать все, что попросишь, но на репетиции «Тани-Тани» мне было очень хорошо. Мне казалось, что я все понимала: что играть, куда идти, как смотреть, то есть у меня вообще не возникало никаких вопросов. Это было невероятное счастье.

– В каких случаях у вас возникает ощущение, что вы теряете время? В театре это бывает?

– У меня всегда есть это ощущение. Мне кажется, я вообще мало что успеваю делать и всегда нахожусь в страшном противоречии. Я очень люблю свою семью и хочу по-настоящему ей служить, того же я хочу и в театре, но это невероятно сложно. Если ты служишь там, то упускаешь здесь, и наоборот. Потом я очень ленивый человек. И у меня нет такого таланта, который гнал бы меня каждую секунду репетировать. Пина Бауш, которую я обожаю, говорила в интервью, что хотела бы у себя дома рассадить цветочки или повесить полочки, но не может тратить на это время. Чтобы по-настоящему занимается театром, нужно действительно от многого отказаться. Я пришла к выводу, что не готова. Полгода своей жизни я отдала «Гигантам горы», а сын Петя у меня был заброшен.

– Как вышло, что вы стали вторым режиссером спектакля «Гиганты горы», разделили с Каменьковичем права и обязанности?

– Просто у меня было много идей, я их озвучила.

Я очень благодарна людям, которые работают в этом спектакле. Мы пытались играть в так называемый «формальный театр», но при этом найти проживание – и, конечно, мучились. «Гиганты» – не та история, которая может тебя по-человечески тронуть, как «Пять вечеров». Нам было очень сложно. Но на спектакле сложилась прекрасная атмосфера, когда все на одном языке говорят. Если честно, в театре это редко бывает. Помню, когда мы первый раз сыграли премьеру и вышли на поклон со зрителем, – а это знаковая для актеров вещь, – было приятное ощущение, что мы проделали какую-то сложную, но осмысленную работу.

– Пьеса невероятно сложная и недоработанная. Дорабатывать за автора, наверно, приходится и вам, и зрителям.

– Дело не в том, что она не доработана. Это символистская пьеса. Здесь нет психологии, нет людей – есть программы и идеи. Но мне все равно было очень любопытно работать. Во всяком случае, язык Пиранделло позволил придумать интересные образы. Вообще мне новая работа всегда нравится тем, что есть возможность найти новый язык. Я всегда этим очень озабочена, потому что его сейчас нет в театре. И в «Пяти вечерах» мы пытались найти язык, который был бы созвучен времени, адекватен пьесе – и был образным, как в театре, который я люблю.

– А какой театр вы любите?

– Я бы сформулировала, что люблю «дурацкий театр», люблю экспрессивный театр, трагикомический театр. Я люблю, когда человек нелепый, потому что, мне кажется, в нелепости лучше всего проявляется его сущность. Это мы попытались увидеть и в пьесе Пиранделло и, на мой взгляд, не пошли против нее. Я люблю этот спектакль, хотя знаю, что много недоделано.

Но мы готовы работать и, главное, готовы искать. Обычно в театре бывает, что одни люди уже нашли, держатся за уже устоявшееся, а другие не умеют или не хотят искать. Это вообще свойственно человеку. Хотя Пикассо говорил: «Я рисую не потому, что ищу, а потому, что уже нашел». Но мне все-таки хочется делать спектакль, чтобы что-то искать.

– Эта первая режиссерская работа заставила вас по-другому посмотреть на театр, увидеть производственный процесс с другой стороны?

– Вообще заниматься театром очень страшно. Но я всегда говорю себе, что если провалюсь, то мне не будет стыдно, потому что я старалась сделать это честно.

– У вас было ощущение, что вы близки к провалу?

– У меня было ощущение, что меня никто не поймет, что все распадается. У Михаила Чехова есть такое понятие – «чувство целого». Без этого вообще нельзя сделать ни спектакль, ни роль. Но мало иметь это чувство у себя, нужно еще объяснить его, помочь людям найти средство, которым оно выражается. И более того, сделать так, чтобы «чувство целого» у них тоже возникло. Оно не может появиться коллективно. Я не верю в это. Все равно нужен человек, который ведет. И его задача – сделать так, чтобы ему поверили. Даже если он сам тысячу раз думал: «А вдруг это полная ерунда?»

– Мне запомнилась цитата из Вознесенского, которую вы приводили: «Провала, прошу провала». Зачем он вообще артисту нужен?

– Провал нужен просто для того, чтобы двигаться. Вообще страдание нужно, чтобы идти. Мне кажется, это очень красивая идея: в человеческой жизни необходимы страдания. Я бы не хотела быть человеком, который их избегает. Потому что давно уже обратила внимание на странную парадоксальную вещь: люди всегда в острые моменты переживания становятся лучше. Никогда не обращали внимания? Самое хорошее проявляется в людях в момент страдания. Правда, потом это очень часто забывается. А хотелось бы, чтобы человек и дальше нес это ощущение, когда вдруг увидел себя «лучшим собой». Мы, в общем, и живем ради того, чтобы стать «лучшим собой».

– По вашим интервью поняла, что вы любите «воровать» у больших артистов и не стесняетесь об этом говорить. В «Гигантах горы» тоже не обошлись без заимствований?

– Да, очень много мизансцен мы взяли из картин Пикассо. Пиранделло у меня вообще с ним ассоциируется. Мне кажется, что по атмосфере это похоже на картины «голубого периода».

– В спектакле речь идет об иллюзиях, в том числе об иллюзиях тех людей, которые занимаются театром.

– В спектакле есть несколько тем. Это вечная тема Пиранделло – где правда, а где иллюзии, что реальнее, твой внутренний мир или внешнее пространство, которые не всегда совпадают. Любой художник существует в этой антиномии. В пьесе она дана как непримиримое противоречие. Есть внешний мир, который по определению не может тебя понять, и есть твой самоценный внутренний мир, и в нем ты волен делать все, что хочешь.

Есть другая тема: ты носишь какую-то маску, а внутри оказываешься совершенно другим. В твоем подсознании идут неизведанные для тебя самого глубинные процессы, и они проявляются на вилле Котроне, потому что это место Х, в котором бессознательные, упрятанные вещи становятся явными.

Есть тема служения искусству, доведенная до абсурда. Мой персонаж, Илсе, во что бы то ни стало, с упорностью маньяка хочет донести свою не самую выдающуюся поэму до зрителей. И ради этого даже готова погибнуть. В этом есть что-то от сумасшествия. Знаете, мне родители в детстве говорили: «Если тебя кто-то не понимает, это нормально, а если тебя вообще никто на свете не понимает, то стоит о себе задуматься».

В «Гигантах» нет цельных людей. Котроне замкнут в своем воображаемом мире, но это не есть гармоничный мир, именно потому, что он никак не коррелируется с внешним. Илсе, которая пытается пробиться к зрителям, – другая крайность.

– Получается, что театр – мир, в котором можно замкнуться, как в башне из слоновой кости, и хранить верность непопулярным ценностям?

– Хранить верность ценностям? Я вижу в этом смысл своей жизни. Нужно слышать время, но не нужно ему поддакивать. Если время разложилось, это не значит, что я должна разложиться вместе с ним. Понимаете? Есть такие спектакли, которые ассимилируются с сегодняшним временем. Мне это совсем не интересно, даже если сделано искусно. Почему я должна поддакивать распаду? Наоборот, я хочу говорить «нет». Я хочу говорить о любви, о возрождении, о вечных вещах. Зачем тогда нужен театр?

– Если говорить о задачах театра. Вы как-то цитировали Ницше и говорили, что «искусство помогает нам не умереть от правды». Какая правда имеется в виду?

– Вы что, не знаете, что люди могут предавать, что люди умирают, что люди не свободны? Театр нужен, чтобы не умереть от того, что Ницше называл человеческим и слишком человеческим, то есть от «мелочной» правды.

Бродский говорил, что «в искусстве вещи становятся такими, какими они должны быть по большому счету». Потому что в искусстве все гораздо концентрированнее, чем в жизни. Театр – это место, где люди наконец-то перестают играть.

– Реакция на общественные настроения, на злобу дня – это мелко для театра?

– Нет, это обязательство театра. Но я еще раз говорю, что надо слышать время, а не поддакивать ему. Это разные вещи. «Гиганты горы» – спектакль об искусстве, но я не считаю, что эта тема не современна и изжила себя. И мне не кажется, что в «Гигантах» не современный язык: на мой взгляд, там есть темп, там есть Мейерхольд, конечно, переосмысленный, там есть комедия дель арте, тоже переосмысленная с позиции сегодняшнего дня. Наверно, это и есть ощущение времени – когда ты не забываешь, что было за тобой, и, наоборот, используешь это, переосмысливаешь, переживаешь. И тогда у тебя возникнет новое.

– Говорят, Каменькович зовет в следующем сезоне к вам Юрия Бутусова. Не буду спрашивать, состоится или не состоится…

– Про Бутусова никто ничего не может знать наверняка, насколько я понимаю.

– Вы бы доверились этому, пожалуй, самому своевольному на сегодня режиссеру?

– Да, я хотела бы поработать с Бутусовым. Правда, понимаю, что для меня это закончится «харакири». Но мне интересно. Мне вообще нравится этот человек, потому что он создает свой мир, а это в театре самое главное.

– Вы, кстати, называли Юрия Бутусова в числе режиссеров, которые делают попытки отразить время. Этот список можете продолжить?

– Ну, Витя Рыжаков. Он очень озабочен тем, чтобы слышать время. Богомолов, конечно, чувствует время, но, на мой взгляд, слишком панибратски с ним обращается. Время – объемнее, сложнее.

– Но именно Богомолова считают европейским, самым передовым режиссером.

– Наши критики просто зациклены на том, что театр должен быть европейским. А мне хочется, чтобы все-таки он был русским. Причем я очень люблю и Касторфа, и Марталера. Конечно, они очень хорошо чувствуют время. Но это их спектакли. Мне нравится, как Петр Наумович шутил: «Мы на всю жизнь обогнали только в одном направлении европейский театр – в страданке». И мне это очень дорого. Почему я должна терять «страданку», если это свойство моего менталитета (который исчезает, но мне не хочется, чтобы он исчезал)? Мне вообще не хочется гнаться за европейским театром. Мне кажется, это – бредовая идея.

– Но ориентация на европейский театр объясняется множеством новых тенденций, то есть развитием.

– Почему развитие = европейский театр? Я тоже за развитие, я тоже ненавижу замшелый псевдопсихологический русский театр. Я точно так же, как они, его не люблю, потому что он действительно изжил себя. Но это не значит, что развиваться надо все время подсматривая. Някрошюсу невозможно подражать, и он никому не подражает, никакому европейскому театру. Он литовский, абсолютно самобытный режиссер. Все-таки любое искусство идет от индивидуальности.

  • Нравится



Самое читаемое

  • «Содружество актеров Таганки» может возглавить Герасимов

    Народный артист и депутат Мосгордумы Евгений Герасимов может стать художественным руководителем «Содружества актеров Таганки», сообщает РИА Новости. Это предложение, по словам Герасимова, поступило непосредственно от коллектива театра. ...
  • Театральный донос

    Одним из самых ярких событий сентября стало юбилейное открытие сотого сезона Театра Вахтангова. Об этом рассказали все ведущие СМИ, это обсудили все поклонники театра, но вряд ли широкая публика догадывалась, что замечательный праздник мог быть сорван. ...
  • «Переснять этот дубль нельзя»

    Коллеги и друзья актера признаются, что не могут молчать о случившемся. На своих страницах в соцсетях высказались Кирилл Сереберенников, Иван Охлобыстин, Сергей Шнуров и многие другие.   Режиссер Кирилл Серебренников призвал оказать поддержку актеру Ефремову. ...
  • Николай Коляда заявил об уходе из своего театра

    8 сентября на сборе труппы уральский драматург, режиссер и основатель «Коляда-театра» заявил, что 20 декабря намерен оставить пост художественного руководителя-директора и эмигрировать из России.  По словам актеров, на это решение могла повлиять усталость от финансовых проблем: пять последних месяцев были самым сложным периодом для театра, который остался без зрителя, без доходов и не получал помощи от местных властей. ...
Читайте также


Читайте также

  • Андрей Кузичев: «Мы ощущаем жизнь как отчаянный эксперимент»

    Трудно поверить, но Андрей Кузичев, тот самый, который сыграл главную роль в «Пластилине» Кирилла Серебренникова, на днях отметил 50. Позади – шесть спектаклей Деклана Доннеллана, которые привели в Театр Пушкина, «Седьмая студия» в Школе-студии МХАТ, которая привела в педагогику, а теперь – курс Евгения Писарева, где он преподает актерское мастерство. ...
  • Генриетта Яновская: «Ее замечания были прелестны»

    Журнал «Театрал» выпустил в свет уникальный сборник, который состоит из пятидесяти монологов известных актёров, режиссёров и драматургов,  рассказывающих о главном человеке в жизни — о маме. Эти проникновенные воспоминания не один год публиковались на страницах журнала, и теперь собраны вместе под одной обложкой. ...
  • Абсолютный слух

    «Талант – это от Бога, – скажет однажды Людмила Максакова. – А вот как ты им распорядишься, насколько сумеешь своими ролями, своим творчеством донести до зрителей те самые «чувства добрые», насколько сможешь изменить мир своей душой, насколько сумеешь завоевать сердца и обратить их к прекрасному, – вот об этом должен думать человек театра…» Далее в лучших традициях юбилейного очерка следовало бы написать о том, что собственный талант народная артистка России, прима Театра им. ...
  • Анатолий Полянкин: «Мы сделали ставку на практическое театроведение»

    Высшая школа сценических искусств – самый молодой театральный вуз в России. В интервью «Театралу» ректор Школы Анатолий Полянкин рассказал о перспективах ВШСИ и, в частности, о том, почему в сентябре вуз продлил набор абитуриентов, и какие ноу-хау выгодно отличают учебную программу. ...
Читайте также