Марк Захаров

«В последнее время подскочила общественная агрессивность»

 

С этих слов худрук «Ленкома» начал свое выступление на «Звездном вечере», который состоялся 25 мая в киноклубе «Эльдар». Согласие Марка Захарова на участие в «живом журнале» дорогого стоило, поскольку в последнее время Марк Анатольевич не посещает практически никакие мероприятия. Но, соответствуя теме вечера «Театр вопреки…», он приехал и ответил на вопросы ведущих – главного редактора журнала «Театрал» Валерия Якова и народной артистки России Алены Яковлевой.
– Начну с того, что скажу про свой девиз который подарил мне один зритель, – прежде чем ответить на первый вопрос сказал Марк Захаров. – На спектакле «Женитьба» он сидел в первом ряду, такой пьяненький, но вел себя очень хорошо и его решили не трогать. Но, когда Броневой Леонид Сергеевич сказал в отношении свахи: «Тебе, матушка, я этого не прощу. Я на тебя в полицию донесу», зритель, воспользовавшись паузой, громко заметил: «И тебе это надо?» Так вот когда меня Валерий Васильевич пригласил на этот вечер, я подумал: «А мне это надо?», но тут же понял – надо!

– Марк Анатольевич, у вас уже не одна награда журнала «Театрал». До того, как стать «Легендой сцены», вы были лауреатом в номинации «Самый преданный читатель». И в вашем театре, наверное, наибольшее количество премий «Звезды Театрала». Как вам удается на протяжении стольких лет зажигать такое замечательное ленкомовское актерское созвездие?

– Успех пришел после того, как в театре появился Григорий Горин. Он написал замечательную пьесу по мотивам Шарля де Костера «Тиль Уленшпигель», который сразу полюбился зрителям. А надо сказать, что в этом театре до меня очень часто меняли художественных руководителей. И я уже видел злобные взгляды в мою сторону. Но успех спектакля был безоговорочный, и меня не стали уничтожать. И с этого собственно началась какая-то другая жизнь и у меня, и в театре, который по предложению Николая Караченцова в 90-м переименовали в «Ленком».

Из чего складывается успешный театр? Я считаю, что в театре должно быть остроумно, чтоб были комедийные конструкции, причем высокого класса. Чтобы люди обязательно смеялись. А еще непременно, чтобы иногда комок к горлу соленый подходил, а может быть, и выступали слезы. Но все равно в финале должно произойти что-то радостное, чтобы люди не уходили в тяжести какой-то страшной трагической истории. И в «Тиле» это сформировалось. Эта идея смеяться, но обязательно, чтобы смех был умный. Чтобы он не был, как теперь говорят, ниже пояса. Смех и слезы – это основа русского театра.

– Вот вы сказали «Тиль», но у вас с ним были и нерадостные моменты. Приходилось и название менять.

– Очень не хочется в это погружаться, но я могу, конечно, пожаловаться, что много раз меня снимали, даже предлагали в театр оперетты перейти. Но я сказал: «Нет, нет, не могу. Есть люди, которых я приручил и за которых несу ответственность». Потому что к тому времени в театре уже появился Евгений Павлович Леонов, потом Татьяна Ивановна Пельтцер. Уже пришло новое, второе поколение «Ленкома». И я старался положиться на авось, иногда. Но очевидно был уже пройден какой-то рубеж, уже накопилось много негативных стрел в адрес творческой интеллигенции, и меня не тронули. Хотя каждый спектакль проходил с очень большим трудом. Правда, потом я научился немножко хитрить, как-то взаимодействовать с цензурным аппаратом. Этому научил меня Сергей Юткевич в студенческом театре. Когда обсуждали спектакль «Дракон», у парткома МГУ было много претензий, и Юткевич сказал: «Ну что вы, это же сказка. Это сказка. Давайте возьмем «Красную Шапочку» – а почему красная…?»  Я понял, что это такая демагогия режиссерская, которой надо овладеть. И мне казалось, что я ею овладел. Потому что всегда записывал все, что мне говорил цензурный аппарат, какую бы глупость они ни придумали. Всегда всё записывал, потом ничего не менял в спектакле, и снова показывал комиссии. Мне говорили: «Вот видите, стало гораздо лучше. Потому что записывали».

– В репертуаре вашего театра есть «Вальпургиева ночь». Его премьера, состоялась в пору, когда цензурного аппарата еще нет, но уже что-то рекомендуют. Уже предлагают создавать общественные советы, уже принят закон о мате. А у вас на сцене они говорят так, как написал  Ерофеев, то есть языком жизни. Сидишь в зале, вроде ухо не режет, но под закон уже попадает. Когда вы готовили этот спектакль, не было внутренней борьбы с собой, или вы надеялись, что опыт выручит?

– Конечно, были трудности с тем, что мы назвали «народные грубости». Но ставить Венечку Ерофеева без тех слов, которые циркулируют в народе, это значит предать автора. И мы все-таки решили в ограниченных размерах, но чтобы там звучали некоторые слова. И вы знаете, наверное, здесь работают критерии – уместно, или не уместно. Может быть грубое слово – оно не уместно, оно может оскорблять. А может быть, как у Льва Толстого, как у Пушкина, оно необходимо.  И потом, я думаю, что законы того, что должно быть на сцене, продиктованы в первую очередь драматургом, режиссером и актерами, а не надзорными органами.

– А кляуз не было? Никто на вас не жаловался? Высокие гости не высказывали возмущения?

– На муниципальном уровне, как теперь говорят, это прошло нормально. А вот там, немножко повыше… Вот пресс-секретарь Песков выразил некоторое недоумение. Но дальше недоумения он не пошел, за что я очень благодарен ему.

– Марк Анатольевич, я прекрасно помню рассказы о том, как в Театре сатиры снимали ваши спектакли. И сейчас опять возникают люди, которые жалуются, требуют снять отдельные постановки и как-то наказать их создателей . Как вы на это реагируете?

– В последнее время у нас подскочила общественная агрессивность. Какое-то общественное безумие иногда вдруг вовлекает людей. Я, например, очень  боюсь демонстраций, хотя понимаю, что это достижение демократического общества, и нужно выходить, что-то демонстрировать. Но вообще в демонстрации очень часто возникает такое ощущение толпы, когда складываются эмоции отдельных людей воедино. Помню, в театральном институте я был достаточно пассивным человеком. Но на второй день похорон Сталина я пошел вместе с толпой, а военные грузовики пресекали это движение. И степень негодования была настолько сильна, что если бы мне вложили в руку булыжник или «коктейль Молотова», я бы метнул их в сторону машин. Я потом очень долго об этом думал. Такой был у меня позыв к самопознанию – что это такое было? Почему толпа может так обезуметь и оказывать такое воздействие на человека?

Я думаю, что нам всем при построении гражданского демократического общества это нужно понимать. Вот когда-то Лужков сделал большой экран около гостиницы Москва, на котором демонстрировался футбольный матч, где мы проиграли. И начались погромы, безобразия, поджоги, опрокидывания автомобилей, разбивание стекол. Сейчас такой же уровень негодования, но люди боятся его проявлять. Это достаточно хорошо работают, очевидно, наши силовые структуры. Но вот эта агрессия и возмущенная неполноценность по Фрейду, она иногда берет верх. Люди понимают, что если они предложат что-то позитивное, какой-то закон серьезный, он вряд ли пройдет, если не будет инициирован свыше. А вот что-то запретить, выразить свой протест, какую-то свою агрессию безумную, к сожалению, это возникает. Как эта история с «Тангейзером»…

– Люди прислушались к дилетантам, многие из которых даже не видели спектакля. Тем не менее, деятели культуры, которые подписывали письма, на это никаким образом не среагировали.

– Суд их оправдал, но все равно министр культуры произвел кадровые перестановки. И, в общем-то, печальный был момент. Особенно, когда к входу в МХТ бросили окровавленную свиную голову. Это уже было такое воинственное средневековье. Чего, конечно, я не ожидал. Это постыдное явление. Но, дай Бог, чтобы это не получило какое-то дальнейшее развитие. Ибо очень быстро солидарность, объединение перерастают в какие-то профашистские и фашистские поползновения. Вот это страшно. Это надо распознавать. И с этим надо бороться.

– Впервые за последние годы против режиссера, а конкретно режиссера «Тангейзера» возбудили уголовное дело. И в этот момент вы предложили ему поставить что-то у вас в театре. Довольно рискованное заявление. Почему вы на него решились? Это был эмоциональный порыв?

– Да, скорее всего, это был такой эмоциональный порыв. Потому что на меня самого слишком часто сыпались совершенно необоснованные претензии. Даже возник такой момент, когда колебалась почва под ногами. И тогда директор мне сказал: «Надо ставить «Оптимистическую трагедию». Конечно, мы кое-что отредактировали, внесли свои коррективы, и сделали такой длинный ряд фотографий русских моряков, которые повесили на веревочку, она начиналась в фойе. И спектакль получился хороший.  Все бы ничего, но было какое-то внутреннее беспокойство: «Зачем он это сделал?» И когда в моем кабинете находился руководитель министерства культуры РСФСР, вошел Юра Зайцев, обнял меня, поцеловал в губы, как Брежнев Хонеккера, и сказал: «Ну, Маркуля, ты им врезал всем». И после этого четыре  месяца мы не могли этот спектакль играть. И вроде не к чему придраться, но в министерстве сказали: «Знаете что, вот у вас там моряки-портреты, надо проверить – может там эсеры, может меньшевики, может какие-то мерзавцы висят. Давайте по каждому биографию расскажите». Так что иногда эти идеологические порывы за чистоту нашего искусства носят уродливый и очень часто непристойный даже характер.

А что касается «Тангейзера», то просто хотелось как-то защитить и что-то сказать, чтобы понятно было, что есть люди, которые думают иначе. Но, честно говоря, к этому времени Урин, генеральный директор Большого, предложил работу Кулябину на сцене нашего лучшего музыкального театра. И он уже заканчивал спектакль «Три сестры», с которым ему предлагали выехать за рубеж на гастроли.  Так что, в общем, митрополит новосибирский Тихон вывел Кулябина на другую орбиту.  Когда-то Ахматова сказала про Бродского: «Нашему рыжему делают биографию». Вот и Кулябин заработал имя раньше срока. И я этому очень рад.

– Марк Анатольевич, мы сейчас посмотрели фрагмент из вашего фильма «Убить дракона». Скажите, у вас не возникает ощущения, что атмосфера сегодняшняя удивительно похожа на ту, что показана в фильме.

– Да, вы знаете, похоже. Я может, буду сейчас нескромно выглядеть, и я, конечно, себя не равняю с выдающимися деятелями нашего кинематографа, допустим с Михаилом Роммом – это для меня космическая величина. Он много времени отдал фильму «Обыкновенный фашизм», который очень давно не демонстрировали и только недавно показали по телевидению, и это было такое событие благое, с моей точки зрения. Потому что, когда он только сделал фильм, наш главный идеолог Суслов ему сказал: «Как же вы нас не любите». Нас. Он в этом усмотрел подтекст. Если великий режиссер столько времени занимался немецким фашизмом, то это было сделано не для ФРГ, которое само разобралось и очень красиво, точно, четко и мужественно с печальной страницей своей истории. То понятно, что Ромм это делал не во имя просветления германского, они в этом не нуждались, а для некоторых наших сопоставлений. Я думаю, что в пьесу «Убить дракона» тоже было заложено иносказательное начало, такое послание. И Шварц замечательно говорил устами Шарлеманя: «Дракон, он, конечно, и есть дракон. Но как добр был Дракон к горожанам: однажды во время эпидемии холеры, вскипятил озеро, чтобы люди пили кипяченую воду». Так что не надо одной краской мазать . Вот это удалось пока только сделать нашим немецким друзьям, а у нас пока не получается. Но дай бог может быть получится. 

  • Нравится



Самое читаемое

Читайте также


Читайте также

  • Дарья Юрская: «Мама самый щедрый человек»

    Журнал «Театрал» выпустил в свет уникальный сборник, который состоит из пятидесяти монологов известных актёров, режиссёров и драматургов,  рассказывающих о главном человеке в жизни — о маме. Эти проникновенные воспоминания не один год публиковались на страницах журнала, и теперь собраны вместе под одной обложкой. ...
  • Наталья Назарова: «Большая тайна, почему умный человек впадает в иллюзию»

    На Малой сцене МХТ им. Чехова состоялась первая премьера сезона – спектакль по мотивам повести Андрея Платонова «Ювенильное море». Режиссер Наталья Назарова рассказала «Театралу» об опасности коллективных иллюзий, роли личной ответственности и информационном мире. ...
  • Шамиль Хаматов: «Несостоявшийся энергетик»

    Журнал «Театрал» выпустил в свет уникальный сборник, который состоит из пятидесяти монологов известных актёров, режиссёров и драматургов,  рассказывающих о главном человеке в жизни — о маме. Эти проникновенные воспоминания не один год публиковались на страницах журнала, и теперь собраны вместе под одной обложкой. ...
  • Марк Розовский: «Мальчик, не болей!»

    Журнал «Театрал» выпустил в свет уникальный сборник, который состоит из пятидесяти монологов известных актёров, режиссёров и драматургов,  рассказывающих о главном человеке в жизни — о маме. Эти проникновенные воспоминания не один год публиковались на страницах журнала, и теперь собраны вместе под одной обложкой. ...
Читайте также