Марк Захаров

«Из чего складывается успешный театр?»

 

У марка захарова уже не одна награда журнала «Театрал». До того, как стать «Легендой сцены», он был лауреатом в номинации «Самый преданный читатель». Неоднократно получали награду и артисты.
– Как вам удается на протяжении стольких лет зажигать такое замечательное ленкомовское актерское созвездие?

– Успех пришел после того, как в театре появился Григорий Горин. Он написал замечательную пьесу по мотивам романа Шарля де Костера «Тиль Уленшпигель», который сразу полюбился зрителям. А надо сказать, что в этом театре до меня очень часто меняли художественных руководителей. И я уже видел злобные взгляды в мою сторону. Но успех спектакля был безоговорочный, и меня не стали уничтожать. И с этого, собственно, началась какая-то другая жизнь и у меня, и в театре, который, по предложению Николая Караченцова, в 90-м году переименовали в «Ленком».

Из чего складывается успешный театр? Я считаю, что в театре должно быть остроумно, чтобы были комедийные конструкции, причем высокого класса. Чтобы люди обязательно смеялись. А еще непременно, чтобы иногда комок к горлу соленый подходил, а может быть, и выступали слезы. Но все равно в финале должно произойти что-то радостное, чтобы люди не уходили в тяжести какой-то страшной трагической истории. И в «Тиле» это сформировалось. Эта идея смеяться, но обязательно, чтобы смех был умный. Чтобы он не был, как теперь говорят, ниже пояса. Смех и слезы – это основа русского театра.

– В репертуаре вашего театра появилась «Вальпургиева ночь». Премьера состоялась в пору, когда цензурного аппарата еще нет, но уже театру активно рекомендуют дальнейший путь, предлагают создавать общественные советы, запретили мат на сцене. А у вас мат есть. Сидишь в зале, вроде ухо не режет, но под закон уже попадает.

– Конечно, были трудности с тем, что мы назвали «народные грубости». Я метался… Но ставить Венечку Ерофеева без тех слов, которые циркулируют в народе, – это значит предать автора. И мы все-таки решили в ограниченных размерах, но чтобы там прозвучали некоторые слова. И вы знаете, наверное, здесь работают критерии – уместно или не уместно. Может быть, грубое слово – оно не уместно, оно может оскорблять. А может быть, как у Льва Толстого, как у Пушкина, оно необходимо. И потом, я думаю, что законы того, что должно быть на сцене, продиктованы в первую очередь драматургом, режиссером и актерами, а не надзорными органами.

– А кляуз не было? Высокие гости не высказывали возмущения?

– На муниципальном уровне, как теперь говорят, это прошло нормально. А вот там, немножко повыше… Вот пресс-секретарь Песков выразил некоторое недоумение. Но дальше недоумения он не пошел, за что я очень ему благодарен.

– Марк Анатольевич, мы прекрасно помним рассказы о том, как в Театре сатиры снимали ваши спектакли. И сейчас опять возникают люди, которые требуют снять отдельные постановки и как-то наказать их создателей. Как вы на это реагируете?

– В последнее время у нас подскочила общественная агрессивность. Какое-то общественное безумие иногда вдруг охватывает людей. Я, например, очень боюсь демонстраций, хотя понимаю, что это достижение демократического общества и нужно выходить, что-то демонстрировать. Но, вообще, в демонстрации очень часто возникает такое ощущение толпы, когда складываются эмоции отдельных людей воедино. Помню, в театральном институте я был достаточно пассивным человеком. Но на второй день похорон Сталина я пошел вместе с толпой, а военные грузовики пресекали это движение. И степень негодования была настолько сильна, что, если бы мне вложили в руку булыжник или «коктейль Молотова», я бы метнул их в сторону машин. Я потом очень много об этом думал. Что это такое было? Почему толпа может так обезуметь и оказывать такое воздействие на человека?

Я думаю, что нам всем при построении гражданского демократического общества это нужно понимать. Вот когда-то Лужков сделал большой экран около гостиницы «Москва», на котором демонстрировался футбольный матч, где мы проиграли. И начались погромы, безобразия, поджоги, опрокидывания автомобилей, разбивание стекол. Сейчас такой же уровень негодования, но люди боятся его проявлять. Видимо, достаточно хорошо работают наши силовые структуры. Но вот эта агрессия и возмущенная неполноценность по Фрейду – она иногда берет верх. Люди понимают, что, если они предложат что-то позитивное, какой-то закон серьезный, он вряд ли пройдет, если не будет инициирован свыше. А вот что-то запретить, выразить свой протест, какую-то свою безумную агрессию – к сожалению, это возникает. Как эта история с «Тангейзером»…

– Впервые за последние годы против режиссера, а конкретно режиссера «Тангейзера», возбудили уголовное дело. И в этот момент вы предложили ему постановку в «Ленкоме». Довольно рискованное заявление. Почему вы на него решились?

– Скорее всего, это был с моей стороны такой эмоциональный порыв. Потому что на меня самого слишком часто сыпались совершенно необоснованные претензии. Даже возник однажды момент, когда колебалась почва под ногами. И тогда директор мне сказал: «Надо ставить «Оптимистическую трагедию». Конечно, мы кое­-что отредактировали, внесли свои коррективы и сделали такой длинный ряд фотографий русских моряков, который на веревочке был развешен в фойе и тянулся до сцены.

Спектакль получился хороший. Все бы ничего, но у чиновников было какое-то внутреннее беспокойство: «Зачем режиссер это сделал?» И когда в моем кабинете находился руководитель Министерства культуры РСФСР, вошел Юра Зайцев, обнял меня, поцеловал в губы, как Брежнев Хонеккера, и сказал: «Ну, Маркуля, ты им врезал всем». И после этого четыре месяца мы не могли этот спектакль играть. И вроде не к чему придраться, но в министерстве сказали: «Знаете что, вот у вас там портреты моряков, надо проверить – может, там эсеры, может, меньшевики, может, какие-то мерзавцы висят. Давайте по каждому биографию расскажите». Так что иногда эти идеологические порывы за чистоту нашего искусства носят уродливый и очень часто непристойный даже характер.

А что касается «Тангейзера», то просто хотелось как-то защитить и что-то сказать, чтобы понятно было, что есть люди, которые думают иначе. Но, честно говоря, к этому времени Урин, генеральный директор Большого театра, уже предложил работу Кулябину на сцене нашего лучшего музыкального театра. Так что я был не первый. А главное, что митрополит Новосибирский Тихон вывел Кулябина на другую орбиту. Когда-то Ахматова сказала про Бродского: «Нашему рыжему делают биографию». Вот и Кулябин заработал имя раньше срока. И я этому очень рад.

  • Нравится



Самое читаемое

Читайте также


Читайте также

Читайте также