Александр Олешко

«Моей мечтой остается театр»

 
Когда с Александром ОЛЕШКО беседуешь о театре, моментально исчезает привычный улыбчивый образ «человека из телевизора». Перед интервью предупреждает: «О театре могу говорить часами». Без сомнения – тема для него сакральная. Неудивительно, что разговор наш продлился пару часов.
– Александр, готовился к встрече и обратил внимание, что в вашей биографии крайне мало интервью, в которых идет речь о театре. Мне кажется, это несправедливо, поскольку все, что вы делаете на эстраде и на телевидении, безусловно, базируется на театральном опыте…

– Вы безусловно правы. В театре артист узнает себя, свои возможности. Только в театре есть условия для того, чтобы стать мастером своего дела.

Когда у Фаины Раневской в ее единственном телевизионном интервью замечательный критик Наталья Крымова спросила: «А над чем вы сейчас работаете?» – Фаина Георгиевна ответила: «Я работаю над собой».

Осмелюсь сказать, что я постоянно работаю над собой, хотя зрителям кажется, будто я существую в том жанре, который не предполагает глубокого самоанализа, копания, какой-то исследовательской работы. Да и, наверное, знать всю закулисную сторону нашей профессии никому не нужно, …

Лет восемь назад, когда я играл еще в театре «Современник», мы с Мариной Нееловой оказались на премьере у Константина Райкина в «Сатириконе». И после спектакля она предложила вместе с ней пройти к нему в гримуборную. Я был потрясен тем, как два по-настоящему великих, грандиозных актера, у которых состоялась жизнь, в течение полутора-двух часов после спектакля говорят о театре, задавая друг другу вопросы, сомневаясь, рассуждая о том, что где-то что-то не получается. «А почему не получается?», «А как сделать лучше?» – это лишь малая часть того, что я услышал.

Сжавшись в уголке дивана, я понимал, что присутствую при исторической (для моей судьбы – исторической!) встрече, которая еще раз показала, что в нашей профессии нет того дня, часа или минуты, когда ты можешь сказать: «Я все знаю, я все умею, я все могу». Это бесконечная анфилада комнат, которая открывается, открывается, открывается, а там новый «поворот» – непредвиденная сложность, очередная задача...

Каждая роль – это начало новой жизни, это работа абсолютно с чистого листа – процесс очень интересный, иногда мучительный, но иногда и благостно счастливый.

– Вообще творчество оно ведь как дыхание. Все время на выдохе работать очень тяжело, а у вас съемка за съемкой, гастроли, концерты…

– Кто-то, глядя на меня со стороны, бросает периодически: «Многостаночник». Кто-то говорит: «Остановись уже, успокойся».

Когда я берусь за что-то новое, стараюсь доводить это дело до конца, жить и работать честно. С полной самоотдачей.

Моя жизнь складывается из калейдоскопа самых разных путей. Сначала я думал, что будет одна дорога, потом вторая, потом третья. Но, несмотря на то, что появились различные ответвления и творческие магистрали, кольцевые линии и развязки, мечтой моей остается театр. Корневая система моя в театре. Я абсолютный вахтанговец Щукинской школы. И то, что я играю в течение одиннадцати лет в Театре Вахтангова (и теперь уже не считаю нужным искать другого дома, а мечтаю остаться там и войти в труппу), – это абсолютно осознанное решение.

Поймите правильно: это вовсе не значит, будто я умоляю достоинство тех театров, в которых прежде играл. Я с огромной любовью отношусь к Театру сатиры, куда меня по окончанию Щукинского училища за ручку привел Александр Анатольевич Ширвиндт. Конечно, я благодарен тем десяти годам работы и учебы, когда жизнь моя была связана с «Современником», потому что это дом со своей историей, со своими легендами, со своим почерком… И то, чему научила меня Галина Борисовна Волчек, пригождается мне по нынешний день, причем не только в театре.

– Например?

– Например, очень часто на ее репетициях можно услышать слово «энергия». Из меня Волчек выбивала любую вялость и неуверенность. Со стороны это тоже может показаться жестоким, а иногда забавным.

В спектакле «Три сестры» она говорила, что я не с той температурой тела выхожу на сцену. А я никак не мог понять, что от меня требуется. Пробовал и так и этак. Наконец, она остановила репетицию и сказала, чтобы я пробежал вокруг «Современника» несколько кругов, потом вернулся в театр и десять раз поднялся с первого этажа на третий, а потом на бегу влетел на сцену и произнес ту фразу, которую должен был произносить мой герой. Я играл Федотика. И вот, проделав всю эту малоприятную процедуру, я, с учащенным сердцебиением, запыхавшись, выбежал на сцену. Сам я еще не очень понимал задачу, которая передо мной ставилась, но мое тело эту задачу вложило в уста Федотика: речь обрела, наконец, нужную интонацию. Галина Борисовна сказала: «Вот сейчас верно. Ты понял?»

И представьте себе, потом, когда я играл этот спектакль, то, конечно, уже не бегал вокруг театра, но точно выходил на сцену, понимая, как и зачем я это делаю.

– Марк Захаров, кстати, тоже определяет актера по его энергоемкости. Ему принадлежит такая формулировка: «Настоящий актер тот, кто притягивает к себе внимание даже когда он молчит».

– Абсолютно согласен.

– А кто для вас является таким актером?

– Александр Анатольевич Ширвиндт, который может в полной тишине долго держать внимание зала, хотя и говорит о себе: «Я вялый». Он умеет так посмотреть, что зал смеется, а ты не можешь понять, как это он делает. Но ведь сделано совершенно осознанно и… талантливо.

То же самое, например, Валентин Иосифович Гафт… У него другого вида энергия, но тоже не менее интересная, мощная. Я играл с ним в спектаклях «Балалайкин и Ко», «Три сестры», «Трудные люди». То, что у артистов называется «внутренний монолог», абсолютно точно можно разбирать по творчеству этих мастеров. Это и есть мои университеты. Просто наблюдаю, смотрю, как они оценивают ситуацию, как они разворачивают роль, как они молчат в «предлагаемых обстоятельствах». Неслучайно Станиславский говорил: «Пауза – время творчества зрителя». И чем длиннее пауза, тем масштабнее актерский талант.

– У вас нет пресыщенности комедийными ролями? Сколько примеров мы знаем, когда блистательные комедийные артисты превращались в трагиков. Ильинский, Леонов, Никулин… Уйти от привычного амплуа – это вообще ваша история?

– Любой артист, даже самый титулованный и обласканный славой, всегда голоден до новых ролей. Он всегда будет говорить, что многое не сыграл, многое не сделал, даже если при этом имеет за спиной огромный послужной список. Что уж говорить обо мне… Я, конечно, мечтал бы сыграть «не свою» роль, выйти в непривычной для публики ипостаси…

Но вы знаете, вместе с тем я очень люблю, когда люди улыбаются, люблю, когда они по-доброму смеются (но не ржут) – а это как раз, наверное, то, что я умею лучше всего – подарить человеку радость. А вообще я думаю, что каждый человек должен сам для себя честно ответить на вопросы о своем предназначении: как он определяет свой дальнейший путь…

Маленькое отступление. Видел интервью одного очень популярного артиста, у которого спросили: «А что для вас ваша профессия: отдушина или необходимость?» Ему уже в вопросе предложили варианты ответа. На что этот артист говорит: «Я не знаю, если честно. Каждый день думаю: зачем я это делаю?» Для меня он как личность в тот момент закончился. То есть я не осуждаю его, как человека, но он перестал быть для меня интересным. Больше всего мне хочется видеть людей, которые понимают, зачем они это делают.

Во всяком случае, я знаю, зачем я это делаю.

– Судя по всему, и зрители это знают и чувствуют. Вот сейчас вы сидели спиной, а два человека, выходя из кафе, обернулись и по-доброму вам улыбнулись...

– Я думаю, что если бы я был трагическим героем или прославился ролью Гамлета, то реакция была бы другой. Они подошли бы и степенно, с сочувствием сказали: «Здравствуйте, рады вас видеть. Как вы себя чувствуете? Пожалейте себя. Берегите свои силы». А тут я понимаю, что идет человек, который что-то забавное вспомнил. И ему, глядя на меня, стало тепло на душе.

– А в вашей судьбе есть актеры, при воспоминании о которых вам и самому становится радостно?

– У меня такое ощущение вызывали упомянутые вами Юрий Никулин, Евгений Леонов, Ролан Быков. Кстати, эти великие комики были потрясающе глубокими драматическими актерами. Если мы вспомним, например, «Поминальную молитву» у Леонова или «Двадцать дней без войны» и фильм Тарковского «Андрей Рублев» у Никулина, – то интервью наше продлится еще несколько часов, поскольку каждая их роль вызывает восторг, и говорить об этом можно бесконечно.

Вы спросили, хотел бы я сыграть что-нибудь серьезное… Недавно у меня был большой творческий вечер на «Славянском базаре» в Витебске, где я решил обойтись без комедийных номеров, без пародий, без каких-то юмористических сценок и представил новую программу. Получился хороший прием, все было замечательно, а потом подходили зрители – говорили: «Мы узнали вас с совершенно неожиданной стороны. Но почему не было привычных номеров? Мы думали посмеяться…»

– Вообще через это кто только не проходил: Ефим Шифрин, например, когда сыграл в спектакле Виктюка, зрители кричали из зала: «Верните наши деньги!» Смена амплуа – это всегда риск…

– У меня однажды такой поворот в биографии уже случался. Лет шесть назад киевский режиссер Анна Гресь предложила мне роль в фильме «Смерть шпионам». Когда я почитал сценарий, то перезвонил ей и спросил: «Вы уверены, что именно мне хотите дать эту роль?» Там была роль человека, который вешается. Его пытаются убить. Он там весь фильм плачет, страдает – в общем, жуткая история. А потом был потрясающий поворот: оказывается, он все это играл, поскольку по профессии – разведчик.

Я говорю: «Не будет ли разочарований у зрителей?» Но Анна сказала: «Как бы то ни было, я именно вам хочу предложить эту роль». – «Ну, это риск». – «Я осознанно на него иду, я в вас верю». В итоге получилась замечательная картина, неизвестная широкому зрителю. Она прошла один раз по Первому каналу, и когда я ее посмотрел, подумал: ну, надо же, вот такие штуки я, оказывается, тоже могу.

– Хочу вернуться немного назад: вот вы говорили о любимых артистах. А не бывало разочарований при встрече с небожителями? Вы ведь смотрели на них снизу вверх, а, столкнувшись в работе, могло оказаться, что нет там той глубины, которую вы ожидали…

– Сколько угодно. Только, если позволите, не буду называть имен.

– А что вы в таких случаях делаете?

– В таких случаях я делаю выводы. И начинаю работать над собой еще более усиленно, чем работал прежде, чтобы не стать на них похожим, а остаться нормальным человеком.

– Ну, вы ведь понимаете, что оказались умнее, талантливее, прозорливее?

– Нет, я обычно думаю о другом. Просто меня подобные «повороты судьбы» очень огорчают и даже причиняют боль, хотя в то же время это дает мне импульс самосовершенствоваться, быть терпимее и вести себя более тактично в отношении тех, кто в новом поколении выбрал меня в качестве любимого своего артиста. Моя задача – не сделать больно своим собственным зрителям или ученикам. Я знаю, насколько сильна бывает боль разочарования, поскольку и сам не раз убеждался в том, что образ, созданный артистом, может оказаться сильнее и интереснее его собственной личности.

Я не люблю конфликтов – продолжаю этих людей уважать, как артистов, но приближаться к ним больше не хочу. Вообще, крушение иллюзий – это иногда даже очень полезно.

– Вырабатывается иммунитет?

– Ты начинаешь понимать и ощущать истинную цену жизни и видеть любовь настоящих людей. Вот, например, такого разочарования у меня не было и не могло быть с Юрием Никулиным. Я очень берегу эти воспоминания от встречи с клоуном.

– Кстати, недавно в Россию приехал еще один любимый клоун – Олег Попов. Вам удалось встретиться? А еще есть детская фотография, на которой вы загримированы под Попова…

– Не только фотография. Недавно совершенно случайно я нашел в своих архивах эскиз моей будущей афиши, которую мне подарили в детстве. Среди образов, которые представлены на ней, есть и Олег Попов.

Меня всегда привлекала в людях удивительная способность создать что-то непохожее, не заимствованное. А у Олега Попова образ Солнечного клоуна – не скопированный. Он придуман им самим, и это очень талантливо.

– А если говорить о вас, сильную сторону своего творческого почерка вы в чем конкретно видите?

– Мне сложно об этом судить, потому что мой почерк находится в рабочем состоянии, он меняется. Когда мы говорим про клоунов, там немного другая история. Клоун – это маска, образ, а артист театра и кино – это совокупность многочисленных качеств – от собственной внешности до каких-то «особых примет».

Вот Зиновий Гердт, например, после войны прихрамывал. Но этот физический недостаток стал его отличительной чертой, визитной карточкой. У ярких актрис тоже свой стиль какой-то. Гурченко вы никогда не перепутаете с Дорониной, а Доронину невозможно сравнить с Чуриковой, потому что у каждой из них есть своя планета. Мой почерк определяется сейчас тем, что я не пытаюсь его придумать. Я себя тоже не пытаюсь придумать. Я с вами точно такой же, какой я дома или в театре.

– То есть один и тот же человек?

– Совершенно верно. В жизни – да, но зато в ролях всегда разный. И чем сложнее условия предстоящего «преображения», тем интереснее. Для меня это целый ритуал. Скажем, когда играю в спектакле «Мадемуазель Нитуш», то стараюсь не назначать на этот день никаких важных встреч, поскольку в театр я прихожу заранее – задолго до начала спектакля, часа за три.

– Вы подобрались к вопросу, который я как раз хотел вам задать: что для вас день спектакля?

– День спектакля – это очень некомфортный момент. Многие артисты, кстати, такое испытывают.

– Ну почему же. Мария Аронова, например, может с большой скоростью вести машину, мчаться по трассе и появиться в театре впритык к началу спектакля.

– Я тоже так могу, но мне это не подходит. Я должен приехать заранее, разложить на столике гримировальные штучки, поставить перед зеркалом какую-то фотографию. Целый ритуал вхождения в другую историю.

– А вы не «перегораете» от долгого ожидания? Известна же история про Рубена Симонова, который всегда появлялся за кулисами за считанные минуты до начала спектакля. Быстро гримировался и шел на сцену. И когда однажды ему сделали замечание, на следующий день он пришел вовремя, долго маялся за кулисами и в итоге «перегорел» – сыграл безобразно…

– Нет, наоборот, я так настраиваюсь. Я люблю сам гримироваться, я учился этому с детства. Это не значит, будто я отвергаю работу художника-гримера. Просто люблю этот момент «преображения», когда вот-вот в зеркале оживет человек, наделенный моими качествами, но это все-таки не я. От себя стараюсь уйти максимально. Процесс трудный – иногда он проходит через ломку, через боль и даже через какие-то конфликты с самим собой.

– Но все же, кого вы только не играли, кого только не пародировали, как бы стараясь «убежать от себя». Самый сложный конфликт ваш с самим собой помните?

– Я хотел бы сначала сказать по поводу фразы «кого вы только не пародировали». Понимаете, я пародировать не умею (не воспринимайте это, как кокетство). Я считаю, что настоящий пародист – пародист высокого полета и класса – это Максим Галкин, который может без грима вдруг представить другого человека. А я все-таки играю. Иногда я играю своих персонажей гипертрофированно, экзальтированно, гротесково.

Допустим, Ренату Литвинову я, как и все остальные, играю, как городскую сумасшедшую, чем в общем-то иду на поводу у зрителя, потому что многие для себя именно так и считывают ее манеру общаться. Но ведь на самом деле Рената совершенно другая. Это глубочайший, умнейший, талантливейший, деликатный человек. Но она эту игру приняла тоже, поэтому я позволяю себе хулиганить.

Теперь возвращаюсь к вашему вопросу, который я забыл…

– Я говорил про поединки с самим собой: когда приходится бить себя по затылку, чтобы не повторяться, не наступать на старые грабли…

– Безусловно, поединки бывают. Вот «Мадемуазель Нитуш» в Театре Вахтангова – спектакль непростой, но я его обожаю.

У меня сначала категорически не получалась роль Флоридора. И я попросил режиссера Владимира Владимировича Иванова, моего художественного руководителя, моего мастера, Учителя с большой буквы: «Разрешите мне надеть парик и как-то себя изменить?» Он говорит: «Пожалуйста». И первые полгода я играл в парике, мне нужно было за что-то спрятаться. Потом постепенно я от этого отказался, снял парик, вернулся к себе, и мне стало очень хорошо и комфортно.

Другой пример – фильм «Мужчина с гарантией». Мне не нравится название этой картины, оно не отражает сути сюжета, но продюсеры сочли это название созвучным времени. Замечательный, потрясающий, умнейший, талантливейший режиссер Артем Аксененко сделал эту картину, я ему очень благодарен. Он провел со мной просто ювелирную работу.

– В чем это проявилось?

– Я понимал, что меня сейчас много на телевидении, что я стал телегероем, да еще и ведущим, поэтому сказал ему: «Пожалуйста, возьми меня за руку и уведи в совершенно противоположную сторону, чтобы нигде не всплыл на экране «человек из телевизора».

У меня была такая ломка, мне было так тяжело!.. Но сейчас, когда смотрю этот фильм, понимаю, что работа того стоила. Зрителю невдомек, что со мной происходило за кадром, но это тот самый случай, когда через боль, через непривычную для себя обстановку ищешь новые отмычки для роли.

Или еще одна история. В Щукинское театральное училище я поступил после окончания Эстрадно-циркового и был уверен в том, что я уже готовый артист. У меня действительно было множество штампов и всевозможных наработанных приемов, которые нужно было выбивать, как пыль из ковра. Этой рутинной работой занимался Владимир Иванов – причем занимался достаточно долго и кропотливо. Часто на репетициях громко говорил: «Уходи обратно – в цирковое!» Меня это очень ранило. А недавно я обнаружил кассеты с записью наших студенческих работ, посмотрел на себя и позвонил ему: «Как вы взяли этого урода? Это ведь ужас, как я играл!» В общем, я ему очень благодарен за его сложнейшую работу.

– А как он на это ответил?

– Как обычно – с юмором. Но у него есть уникальная черта: Владимир Владимирович видит зачатки таланта, умеет взрастить его. Он объяснил мне так много и про жизнь, и про театр, что ответственно вам заявляю: не проходит и дня, чтобы я его ни вспоминал.

– В начале нашего интервью вы сказали, что мечтаете попасть в труппу Театра Вахтангова. А помните свой первый выход на эту сцену? Трепет был?

– Такие вещи, наверное, не нужно рассказывать и обнаруживать, но раз вы спросили…

На меня Вахтанговская сцена оказывает просто магическое влияние. Я когда прихожу сюда, обязательно здороваюсь со зданием, я трогаю подмостки, занавес, стены. Для меня большая радость, например, что художник Максим Обрезков и директор Кирилл Крок сделали слепок со старой люстры и повесили ее копии в лестничных пролетах. Теперь зрительская часть обрела поистине парадный вид.

Летом в театре был ремонт, но я не удержался – напросился вместе с Кроком забраться под самый потолок – туда, где обычно находится только техперсонал. Сцена с верхотуры выглядит совсем крошечной, что называется «из жизни муравьев», но ведь в студенческие годы я тоже был здесь муравьем.

Я помню, как на столетний юбилей Бориса Захавы на сцену выходила живая лошадь, а я вместе с другими ребятами находился на авансцене и жонглировал шариками. У нас был парад-алле, во время которого, помнится, я говорил сам себе: «Остановись мгновение, ты прекрасно!»

В массовке я был задействован и на юбилейном вечере Михаила Александровича Ульянова. А еще у меня там была ответственная миссия: я должен был из гримерки по темному коридору провести Юлию Константиновну Борисову за руку, а затем она выходила из самой глубины сцены под музыку из спектакля «Варшавская мелодия». Я стоял, завороженный, и говорил: «Пожалуйста, пусть на этом жизнь моя не заканчивается».

Когда я занимался у Аллы Александровны Казанской и она ставила отрывок из «Идеального мужа», то мы придумали такие ходы, что моя роль стала в ряд с главными ролями, хотя я играл всего лишь слугу. Можете представить, какое количество историй о прошлом Вахтанговской сцены я услышал от нее, какое количество вопросов я ей задал. Потом мы снимались с ней в рекламе, но самое интересное общение случилось на съемках картины «Апокриф», где я играл слугу Чайковского. Съемки заканчивались, все уезжали в Москву, а Казанской тяжело было мотаться туда-сюда. Поэтому за свой счет она продлевала проживание в гостинице. Для того чтобы много общаться, я делал то же самое. Вечером мы прогуливались, ужинали, я мучил ее вопросами, но это был кладезь! Уходящая натура. Все, что рассказывала она о былой жизни Театра Вахтангова, казалось мне чем-то невероятным!

Ну и, конечно, я благодарен журналу «Театрал» за то, что вам удалось записать воспоминания Галины Коноваловой – зная ее характер, представляю, как это было непросто. Я обожал с ней общаться! Она называла меня «мой юный друг». И когда прибегал после спектаклей за кулисы и направлялся к ней в гримуборную, она говорила: «У каждой бездарности должен быть свой поклонник. Вот идет мой».

– Чем-нибудь новым порадуете нас в ближайшее время?

– Это такой вопрос, который всегда либо вводит артистов в ступор, либо причиняет им боль, поскольку не знаешь, как на него ответить. Кто-то говорит, что артисты суеверны и лучше об этом не спрашивать... Я сказал вам в самом начале нашего интервью о своей готовности углубляться в жизнь именно этого театра, потому что пришло время и мы ведем переговоры. Но вопрос это непростой, поскольку должно совпасть очень много компонентов и обстоятельств. Я со своей стороны тщательно работаю над этим. И думаю, что, безусловно, все сложится.


Поделиться в социальных сетях:



Читайте также

  • «Гоголь-Центр» обратился к своим зрителям

    В понедельник, 27 июня в телеграмм-канале «Гоголь-Центра» появилось обращение к зрителям. Публикуем его полностью. Дорогие зрители! В последнее время нам часто поступают вопросы про закрытие театра. Мы не можем опровергнуть эти слухи, так как до сих пор у нас нет информации о продлении контрактов Художественного руководителя Алексея Аграновича и Директора Алексея Кабешева, которые заканчиваются 4 июля. ...
  • Семь фильмов Владимира Мотыля

    26 июня исполнилось 95 лет со дня рождения кинорежиссера Владимира Мотыля. «Театрал» подготовил подборку его картин. «Очень важно ответить себе на этот вопрос: «Что конкретно разумного, доброго, вечного в том, что ты задумал? ...
  • Дарья Попова: «Это магический сеанс на два с половиной часа»

    Балетмейстер, режиссер спектакля «Королева» в Театре «Луны» Дарья Попова рассказала о работе над постановкой. – Дарья, о чем вам важно говорить со своим зрителем? – Художник должен говорить о том, что его волнует. ...
  • Скончался актер и режиссер Юрий Горобец

    26 июня в возрасте 90 лет скончался народный артист России Юрий Васильевич Горобец. Об этом «Театралу» стало известно от дочери актера. «С нашим театром Юрия Васильевича связывают долгие годы работы – он был ведущим артистом труппы десять лет при Борисе Равенских, затем ещё семь – при Борисе Морозове,  – написали на сайте Театра им. ...
Читайте также

Самое читаемое

Читайте также