Война и мир

«Правила игры» Андрея Прикотенко в Рижском русском театре

 

В«Правилах игры» соединились две инсценировки пушкинских повестей – «Пиковой дамы» от Николая Коляды и «Метели» от Василия Сигарева. Портал сцены «одет» в обветшавший старинный багет, с которого местами попадала облицовка, обнаружив перекрестные ленты из картона. Действие как бы инкрустировано в раму старинной картины, но и без того ясно: пушкинский мир у Прикотенко и художницы Наны Абдрашитовой картинно красив, живописен. Красив еще и ностальгически, как воспоминание о потерянной России. Картинность мизансцен и перестановок реквизита, живописные паузы, «зависания» фактуры с мелкими движения внутри красивой картинки, пластичное мизансценирование. В первом акте («Пиковая дама») работает фактура карточной игры. Зеленое сукно, шуршание пергамента, в качестве задника – огромное зеркало, отражающее ход игры, как Веласкес отражал невидимые части своих картин в нарочно поставленных зеркалах. Художник по свету Глеб Фильштинский в первом акте работает по технике «сфумато» – методу Леонардо да Винчи по «рисовке» воздуха. Сцена залита утренним, зернистым, мучным светом – светом, который застает игроков после ночной схватки, разреживая мрак и духоту. Второй акт «Метели» начинается двадцатиминутной интермедией – ледяным катком, зимними русскими радостями, снежными заносами, порошей, играми на морозе. Вот катаются на коньках, вот охлаждают водку в полынье, вот человек в шубе, усыпанной снежинками, как магнит – металлической стружкой, – замерзает в лютый мороз. Наши родные ледяные картины, снежная сказка. В эти минуты снежного безмолвия, блаженной тишины, зимнего счастья, русского покоя зарождается стихия – пушкинская метель, усиленная вижарами свиридовской музыки. Эта интермедия – оцепенение, онемение перед силой стихии, то же, пушкинское, бессмертное: «Беда, барин, буран».
В «Пиковой даме» Прикотенко сталкивает в схватке два характера – расчетливость и хулиганистый, отвязный, безответственный мистицизм. Николай Коляда сделал из пушкинского Германна заведенную механическую куклу, немца – в прямом смысле слова «немого», не умеющего на русском изъясняться с карточными партнерами, вообще не способного к любому душевному контакту. У Германна Андрея Можейко вид безумца с неменяющимся лицом, который внутри себя словно бы регулярно высчитывает случайные цифры, умножает и делит, сопоставляет и моделируeт. В какой-то, уже критический для сознания немца момент Германн явится нам рядом с огромной школьной доской, мелко-мелко и нервно-нервно исписанной меловыми разводами формул и схоластических расчетов.

Рядом с таким Германном – графиня-живчик Екатерины Фроловой. Речь старухи – нечленораздельное варево, физиологический процесс «выблевывания» звуков, сопровождаемый скрипами, шуршанием, отсыревшей заржавленной механикой речевых мускулов. Речь выходит из тела сгустками, выдавливается, как паста из усыхающего тюбика. «Чи – тай» – как два китайских иероглифа. Организм, уже помертвевший, тающий, словно бы сосредочил последние усилия и выразил их в речевом процессе, нескончаемом, но явно тоже близящемся к своему завершению. Тело еще сотрясают судороги, изгоняющие из него жизнь, но так много еще необходимо сказать. Графиня как медиум, через который проходит поток трансцедентной информации.

«Метель» Прикотенко решает через внутренние монологи персонажей – в одиночестве герои существуют в пространстве кукольного театра, театра их потаенных мечтаний. В этих безмолвных интермедиях поручик гусарского полка Владимир предстает как отчаянный рубака-самоубийца. В его грезах кукольные солдатики из-за балаганной ширмы сражаются друг с другом, кидают ядра из строя в строй. Неудачному жениху необходимо экстренно и романтически жениться на Маше, чтобы сорвать невинный цветок первой и единственной брачной ночи, напортачить и загубить свою жизнь вместе с жизнью девушки и умчаться на войну, чтобы погибнуть как-нибудь особенно героически. И для Маши ее игра в куколки – тоже характеристика образа: нежные, домашние, дурацкие девичьи затеи про таинственные похищения и принцев-спасителей. Двое наивных героев наивного века, запутавшиеся в своих кукольных страстях, как в покровах русской метели. «Пиковая дама» и «Метель» Прикотенко – о самонадеянности в этой рискованной игре, о мнимой презумпции выигрыша, на которую возлагают надежды пушкинские авантюристы. «Пиковая драма» – это о том, что игра, в которой все нацелено на выигрыш, кончается саморазрушением. «Метель» – это о том, как лихо закрученная игра может кончиться печально, но совершенно случайно кончается хорошо.

  • Нравится



Самое читаемое

Читайте также


Читайте также

  • В Русском театре драмы им. Искандера ставят знаменитую пьесу Лорки

    В Русском театре драмы им. Искандера (Сухум, Абхазия) выходит первая посткарантинная премьера - «Кровавая свадьба». Премьерные показы спектакля по пьесе Федерико Гарсии Лорки состоятся 10 и 11 июля.   «Мы давно ждали эту премьеру, - говорит гендиректор театра Ираклий Хинтба. ...
  • Цюрих. «Надеемся, что без поддержки нас не оставят»

     «Театрал» продолжает серию публикаций о том, как в условиях пандемии живут и творят русские театры в странах дальнего зарубежья. Сегодня о возвращении своего коллектива к привычной жизни рассказывает художественный руководитель русского Театра сценической классики в Швейцарии Людмила Майер-Бабкина. ...
  • Париж. «Нельзя опускать руки – за нами дети»

    Журнал «Театрал» продолжает рассказывать о том, как из карантина выходят русские театры за рубежом. Сегодня мы предоставляем слово создателю и руководителю детского театра «Апрелик» в Париже – Людмила Дробич. ...
  • В Вашингтоне создана русская усадьба

    Вчера вечером в «Театрале» раздался звонок из США, и мы услышали хорошо знакомый голос. Звонил создатель и руководитель Театра русской классики в Вашингтоне Борис Казинец, лауреат премии «Звезда Театрала» в номинации «Лучший русский театр за рубежом». ...
Читайте также