Ирина Мирошниченко

«Многое прожито в этих стенах»

 

В новом спектакле Константина Богомолова «Мушкетеры. Сага. Часть первая» прима МХТ им. Чехова Ирина Мирошниченко сыграла смешную и трогательную роль Королевы (на фото).
У нее мало что общего с классическим персонажем из произведения Дюма: режиссер предложил актрисе отразить биографию и судьбу красивой великосветской дамы, которая умеет любить и не утратила вкуса к жизни. За внешней стороной образа читается второй и третий план (подобные работы Мирош­ниченко всегда удавались мастерски): здесь и сюжетные коллизии самих «Мушкетеров», и современная история, придуманная Богомоловым, и мироощущение актрисы… Она единственная участница этого спектакля из числа, так сказать, мхатовских корифеев. «Театрал» решил поговорить с актрисой о том Художественном театре, в котором начинался ее творческий путь — о ностальгии и памяти, которые наверняка свойственны любой королеве.

— Ирина Петровна, вы одна из немногих актрис, кто работает в МХТ еще со времен, когда на этой сцене играли Тарасова и Степанова, Кторов и Яншин, Грибов и Массальский… Вы часто о них вспоминаете?

— Их просто невозможно забыть. Вот, например, недавно ночью по телевизору шел фильм «Идиот». Я видела его много раз и хотела уж было выключить, потому что время позднее, надо спать, с утра много работы… Но я отсмотрела картину от начала и до конца. Проплакала, как ребенок. Ловила себя на том, что проходит время, а фильм не стареет, и что все артисты в нем очень хороши, поскольку являют собой солидную мощь.

Я увидела на экране, например, Владимира Муравьева. Сегодня о нем уже мало кто помнит, хотя он был изумительным артистом, который меня очень любил, был прекрасным партнером на сцене. Мы играли с ним в «Единственном свидетеле», мы играли с ним во «Вдовце», да мало ли где еще. Причем так сложилось, что большинство наших спектаклей шло в филиале МХАТа.

Смотрю на экран: он молодой. Вспоминаю себя, что я, в ту пору совсем еще девочка, начинала свой путь рядом с этим бесподобным артистом, веселым молодым человеком. Прошли годы, Муравьев постарел и ушел из жизни. И вдруг — раз! — и ты это видишь.

— Вся жизнь как на ладони…

— Впечатление довольно тяжкое, ведь что ни программа, то мелькают лица моих любимых партнеров и коллег, которые на экране совсем еще молоды и веселы, но которых давно уже нет в живых.

Напоминает о них и наше портретное фойе. Когда я туда вхожу, то первые пять минут меня не интересуют ни журналисты, ни телекамеры, поскольку я разглядываю фотографии и вспоминаю былую жизнь…

Вот висит портрет Бориса Ливанова — человека, который в 1966 году пригласил меня сыграть эпизод в спектакле «Тяжкое обвинение»… Я только-только была принята во МХАТ, почти ничего еще не играла. И однажды, опаздывая на репетицию, мчалась по крутой лестнице. На мне было летнее платье и бусы, сплетенные из тоненьких, но звонких золотых колец. Бусы гремели. И вдруг я слышу за своей спиной раскатистый голос Ливанова: «Кто это?» — спрашивает он Леню Губанова. «Это наша молодая артистка Ирина Мирош­ни­ченко», — отвечает Губанов. И Ливанов под впечатлением от увиденного говорит: «Она что, с цепи сорвалась?» Это была первая реплика, которую я услышала от него в свой адрес.

А вскоре Борис Николаевич вызвал меня на репетицию спектакля «Тяжкое обвинение». «Я видел, как вчера вы летели по лестнице, — сказал он. — Я подумал, что вы сможете сыграть у нас эпизод. Только ваша героиня должна быть совершенно другой. Она очень строгая учительница».

И я ее сыграла. Но до сих пор удивляюсь: как в той летящей девушке он разглядел потенциал для сухой, педантичной учительницы? Я, конечно, всегда подхожу к его портрету и говорю спасибо. Считаю Ливанова своим учителем, хотя он не преподавал у нас в Школе-студии МХАТ и не учил меня, но я такую школу благодаря ему прошла, что получила заряд на всю свою жизнь.

— А какой был следующий спектакль?

— Дальше была целая череда работ и в «Синей птице», и во «Вдовце», и в «Трех сестрах», но самой яркой ролью, о которой заговорила вся Москва, стала Маша в чеховской «Чайке». С этим спектаклем мы поехали в Лондон, и там я получила восторженные отклики. Одна из статей называлась «Черная чайка». Обо мне рассказали даже по Би-би-си. И мой муж, когда я вернулась домой, сказал: «Ты представляешь, про тебя говорили на Би-би-си». Все испугались со страшной силой, что мне за это влетит. Хотя, с другой стороны: ну а чего? Я ведь даже интервью не давала — меня просто похвалили: мол, приехал Московский художественный театр, и там потрясающая молодая актриса, которая играет роль Маши в «Чайке» — посмотрите. Новое прочтение… Массу чего наговорили.

Для меня, конечно, это была легендарная роль и полет в самом начале моей творческой жизни. Старый МХАТ я вспоминаю всегда, но живу я все-таки нынешним днем. Это у меня всегда так было…

— Между тем свою гримуборную вы обставили в ретро-стиле. Белые чехлы, вазочки, подставочки, кружевные занавески, фоторамки, цветы… Это тоже дань памяти старому МХАТу?

— Нет, здесь все проще. Я приехала в замечательный магазин IKEA и сразу же стала хватать все, что мне нравится, а потом привезла в театр. Но прежде переставила мебель в гримерке, подложила под матрац специальную деревянную доску, чтобы в промежутках между выходами на сцену можно было полежать, растянуться. У меня ведь всегда были главные роли на этой сцене, а стало быть, и нагрузка серьезная.

— Если главные роли, то и времени на отдых не оставалось, наверное?

— Вы правы. Из недавних спектаклей такую роскошь могла себе позволить только в «Тартюфе». В остальных работаю от начала и до конца. Ну что поделать: все равно я знаю, что за кулисами есть «мой уголок».

— Хочу вернуться к началу нашего разговора. Во времена вашей юности кто был для вас легендой сцены?

— Сначала Тарасова, потом, естественно, Доронина. Я специально ездила в Ленинград смотреть ее в «Дионе», в «Мещанах» БДТ.?Затем открыла для себя Алису Фрейндлих. И по сей день она для меня актриса номер один. В ней есть тот самый уникальный синтез, в котором сходится всё. Тем более что я видела спектакль «Укрощение строптивой», где она пела и танцевала. И делала это лихо. Ее партнером был Миша Боярский: до сих пор многие сцены той постановки всплывают у меня в памяти.

В Алисе Фрейндлих есть удивительное сочетание драматической актрисы и киноактрисы, которая глазами может выразить всё. Вы знаете, для меня кино — это, прежде всего, глаза, лик и возможность увидеть всё, что там, в душе человека, происходит.

— А чувство реванша вам свойственно? Бывали моменты, когда вы понимали, что теперь настал ваш черед?

— Нет, я никогда этого не понимала. Никогда такой «самооценки» не возникало.

— Ну ведь была Маша в «Чайке», а потом и другие роли, которые становились ориентиром для многих актрис…

— Наверное, становились, да. Но особого значения я этой стороне творчества не придавала. Считала самым главным для себя остаться настоящей, профессиональной актрисой. Я пишу об этом в книге, не устаю повторять и в интервью, потому что очень ценю профессионализм. Понимание профессии.

— А что таланту нельзя простить?

— Ну я не знаю… Я не различаю: «талант» и «человек». Что нельзя простить рядовому человеку, то нельзя простить и большому таланту. Есть какие-то определенные законы человеческой сути, порядочности, нравственности…

— Я потому спрашиваю, что за эти годы МХАТ многократно менялся на ваших глазах. Здесь чего только не происходило. А все равно пульс внутренней жизни уверенно бился…

— Более того, простите, я всегда была частью этого пульса. Спасибо, что такую красивую формулировку мне подсказали... Всегда целиком отдавала себя театру. Мои успехи и неудачи зависели только от него.

Я лишь один-единственный раз позволила себе махнуть рукой и в течение года думать, что, наверное, уже всё: пора переходить на другие творческие рельсы. На дворе был переломный 1991 год. Я активно занялась пением, эстрадой. А к сцене меня не тянуло, поскольку наступила какая-то внутренняя опустошенность: я к театру немножко остыла, я ему немного изменила. Но продолжалось это, подчеркиваю, недолго, поскольку сразу же получила по шапке.

— Была обида?

— Ну не то чтобы обида… Я вдруг поняла, что сама во всем виновата. Что разлюблять свою профессию нельзя — она тут же тебе отомстит.

Я вернулась к театральным ролям. Во?МХАТе был сложный период, премьеры выпускались нечасто, но постепенно эта полоса закончилась, и… наступили другие времена. Например, решено было сделать новую редакцию легендарной ефремовской «Чайки», где я играла Аркадину. Сменились многие исполнители. Треплева стал играть, например, Евгений Миронов, и мы придумали совершенно другие ходы. Казалось бы, одно и то же произведение, один и тот же спектакль, структура, но суть пошла другая. И вдруг это стало для меня откровением.

Вот видите, висит медаль. Мне подарил ее после премьеры режиссер новой версии Николай Скорик. И для меня эта «Чайка» зажила новой жизнью. Мой роман с театром снова воспылал. Потому что театр, конечно, это живой организм. Он требует любви, самоотречения, он требует преданности.

— У вас все-таки счастливый путь в искусстве?

— Думаю, что да. Я не могу жаловаться. Хотя вроде бы сыграла не так много, как могла бы сыграть. Но это меня не очень тревожит. Никогда ничего не прошу. Потому что ходить и просить новую работу — это, на мой взгляд, бессмысленное занятие. По крайней мере, для себя я это четко решила. Придет время — работа сама тебя найдет.

В молодости работала на износ. Прак­ти­чески всю свою жизнь отдавала сцене. Не могла вздохнуть. Она забирала у меня все силы и часть жизни. От очень многого я отказывалась в пользу того или иного спектакля. Не могла себе позволить второго состава (это если говорить про внутреннее лидерство). Жила без дублеров вообще. Хотя это было очень трудно.

— Простите за наивный вопрос: а зачем такие жертвы?

— Это в традициях нашего театра. Пос­мот­рите: Тарасова — одна, Степанова — одна, Еланская — одна, Андровская — одна. Мхатовцы не признавали дублеров. Мне тоже нравилось, что я веду репертуар, что я единственная актриса на ту или иную роль и должна держать себя в форме.

Да и опять же: считалось, что создается ансамбль, который должен задавать планку всему спектаклю. А в этом случае невозможно сделать его дублями: дескать, сегодня один артист играет, а завтра — другой. Изна­чально создается единое целое. Это нам вбивали в голову с самого начала.

— Несколько лет назад на своем юбилее вы рассказывали, что на премьерах часто сидела в зале ваша мама…

— Да, мама была очень преданным, чутким зрителем.

— Это, конечно, очень личное воспоминание, но все же: когда мамы не стало, это отразилось на качестве ваших спектаклей?

— И не только спектаклей… Когда мамы не стало, началась совершенно другая жизнь. Изменилось мироощущение. И не в лучшую сторону. Вы знаете, у меня четкое разделение на «до» и «после». Ни с одним человеком на свете это больше не сравнится. С мамой я была девочкой, ребенком разным — сильным, слабым... В последнее время я ее держала. Но даже в этой ситуации чувствовала себя под защитой, потому что у меня есть мама. Без мамы я одинока.

— Роман Виктюк на вопрос, с кем бы вы встретились первым делом, если бы выдалась такая возможность, ответил: «Только с мамой. Всё остальное не имеет никакого значения».

— Абсолютно согласна! Роман прав.

— Вы очень много работали вместе…

— Я Виктюка всегда любила и преклоняюсь перед его безграничным талантом.

— А что такое он в вас открыл, чего не смогли сделать другие режиссеры?

— Другую манеру, другую школу, другую внутреннюю свободу, другой подход к сцене, к театру, к роли. Знаете, как изменить точку зрения? Посмотреть на один и тот же предмет с другого ракурса. Один смотрит анфас, другой в профиль, а третий с какого-то угла. Вот и Виктюк изменил угол зрения на сцену, на театр, на пьесу, на произведение. И я, как хорошая ученица (потому что я в силу своего характера обожаю учиться), все время открываю для себя новое. Притом что у меня, казалось бы, своя сложившаяся школа, свои учителя, своя манера игры, свой опыт, но я все равно с огромным интересом кидаюсь во все новое.

Я с ходу включилась в его систему координат, в его ценности и в его манеру. Ему это очень нравилось, он из меня лепил то, что ему хотелось — ту актрису, о которой он мечтал.

— Недаром он вас боготворит…

— Я точно так же боготворю его. И, наверное, под впечатлением от работы с ним согласилась взяться за режиссерско-педагогическкую работу. Весной 2015 года в Московском университете культуры и искусств помогала выпустить актерский курс. Занималась с ребятами, выпустила дипломный спектакль.

— Что-нибудь новое в себе открыли?

— Не то чтобы открыла, но убедилась, что могу показать разные школы актерской игры: мхатовскую, школу Виктюка, приемы и традиции знаменитых кинорежиссеров. Разные манеры! И я их все знаю, все прошла.

На этом фоне Виктюк, конечно, особенный человек. Он единственный режиссер в моей жизни, от репетиций с которым я никогда не уставала. Настолько было интересно!

— С Ефремовым разве менее интересно?

— С ним все было иначе… Он, конечно, тоже интереснейший режиссер-реформатор. Но рядом с ним было немножечко страшно, потому что он главный режиссер и мощь его энергетическая была колоссальная. Если ему что-то не нравится, то всё: он смотрит в пол. Ты понимаешь: Ефремову не нравится. И не знаешь, как исправить ситуацию — как сделать так, чтобы ему понравилось.

— Но все же выходить из этого состояния вы научились?

— Нет, это вечный актерский зуд — вне зависимости от того, сколько тебе лет, какие звания ты имеешь.

Помню, как в 1970 году на служебном входе театра меня остановил Михаил Михайлович Яншин и стал расспрашивать, как Андрей Кончаловский трактует «Дядю Ваню». Меня едва только утвердили на роль в фильме, съемки еще не начались, но Яншин каким-то образом прознал о моем предстоящем участии и, поскольку произведение его интересовало (он и сам в театре играл в «Дяде Ване» и, кажется, даже ставил), жадно задавал вопросы.

Мы стояли, подчеркиваю, на проходной. Яншин, при его внушительной комплекции, ненароком загородил проход, но ни один человек не сделал нам замечания: «Отойдите, сдвиньтесь, вы мешаете». Ни одного искореженного лица я не видела: все проходят, как по струночке, улыбаются и понимают, что стоит Яншин и то ли учит молодую актрису, то ли о чем-то ее расспрашивает. И не дай бог ему помешать.

— Вообще это в традициях любого хорошего театра: не спугни, не помешай…

— Думаю, да. Никогда не забуду, когда мы отмечали столетие Художественного театра, в кулисах стояла худенькая Ангелина Сте­панова. Ей к тому времени было уже много лет, что не мешало актрисе носить изысканные наряды. Она собиралась уже уезжать, я к ней подошла, взяла за руку. Боже, ручка тонюсенькая, нежная, но с какой силой бьется пульс!

Вдруг она у меня спрашивает: «Ариша, ты, говорят, теперь запела?» Я отвечаю: «Да». По телевизору как раз крутился мой клип. «Что скажете, Ангелина Иосифовна?» — «Ты знаешь, хорошо. Продолжай, девочка. Про­дол­жай». Вот так она благословила меня на эстрадный путь…

Многое прожито в этих стенах. Но я стараюсь про это не думать — лишь для вашего интервью сделала исключение. Жизнь летит с огромной скоростью, и сама меняешься. Еще недавно могла играть одно, а теперь — не можешь. Конечно, очень горько, что человек меняется, теряет силы... В этом закономерность жизни. И ничего не поделать…

  • Нравится



Самое читаемое

Читайте также


Читайте также

  • Евгений Писарев: «Я приезжаю к маме — там культ меня!»

    Журнал «Театрал» продолжает публиковать главы из книги «Мамы замечательных детей», которую мы издали нынешней весной, но пока не успели широко представить читателям. Этот уникальный сборник состоит из пятидесяти монологов известных актёров, режиссёров и драматургов, которые рассказывают о главном человеке в своей жизни — о маме. ...
  • Ольга Прокофьева: «Ее силе мог позавидовать любой мужчина»

    Журнал «Театрал» продолжает публиковать главы из книги «Мамы замечательных детей», которую мы издали нынешней весной, но так и не успели широко представить читателям. Этот уникальный сборник состоит из пятидесяти монологов известных актёров, режиссёров и драматургов, которые рассказывают о главном человеке в своей жизни — о маме. ...
  • Римас Туминас: «Однажды мама меня спасла»

    Журнал «Театрал» продолжает публиковать главы из книги «Мамы замечательных детей», которую мы издали нынешней весной, но, по известным причинам, так и не успели широко представить читателям. Этот уникальный по душевности сборник состоит из пятидесяти монологов именитых актёров, режиссёров и драматургов, которые рассказывают о главном человеке в своей жизни — о маме. ...
  • Вера Васильева: «В театр сбежала от повседневности»

    Журнал «Театрал» выпустил в свет необычный сборник — 50 монологов именитых актеров, режиссеров и драматургов о любви к маме. Представить публике эту удивительную по теплоте и душевности книгу помешал всеобщий карантин, поэтому мы решили опубликовать отдельные её главы, чтобы в условиях унылой изоляции у наших читателей улучшилось настроение, и они позвонили своим близким — сказать несколько добрых слов. ...
Читайте также