Иосиф Райхельгауз: «Вожу всё, что движется»

 

– Если когда-нибудь придется распустить труппу, – говорит основатель и худрук театра «Школа современной пьесы» Иосиф РАЙХЕЛЬГАУЗ, – пойду работать таксистом. Но труппа, слава Богу, живет и здравствует в новом здании на Тишинке, а вот страсть к дорогам режиссеру приходится утолять иными путями. О том, как покоряет планету на автомобиле, режиссер рассказал «Театралу».
– Иосиф Леонидович, у вас и в городе сумасшедший ритм жизни: театр, книги, мастерская в ГИТИСе, какие же еще экспедиции? 

– Это, вероятно, такое свойство характера. Ведь и в театре я отыскиваю и принимаю пьесы, которые никто никогда не видел и не ставил. Мне скучно ездить там, где уже кто-то проложил дорогу. Мне скучно ставить то, что уже кем-то поставлено. Это и есть, наверное, театральное бездорожье.

– Ну если о ваших театральных «маршрутах», о ваших спектаклях знают все, то о Райхельгаузе-автомобилисте известно немногим. Как это увлечение стало частью вашей жизни? 

– Мой дед был сельским тружеником, председателем одного из передовых колхозов. За ним ехала председательская машина «Победа», а он верхом на лошади объезжал поля. Это было его убеждение: председатель колхоза должен быть на лошади. У меня дома висят его портреты – это огромного телосложения и масштабов жизни человек. А сын его – мой папа – вообще был очень серьезным гонщиком-мотоциклистом. Во время войны служил механиком-водителем, расписался на Рейхстаге в Берлине. Герой войны, орденов множество. А я вдруг занялся театром. Конечно, я обожаю эти странные театральные дела, но тем не менее у меня уже очень много лет чувство неловкости за свою профессию. Вроде бы я такой крепкий мужчина, а занимаюсь какой-то ерундой: вдруг смотрю, правильно ли выглядит артист или верный ли костюм у актрисы – в общем, чем-то таким не мужским. И однажды мой друг – талантливейший и добрейший человек – всем известный Анатолий Чубайс меня втянул в путешествия по бездорожью. Он много лет ездит по этим маршрутам и спонсирует поездки за свой счет. Так что для меня экспедиции – это такое извинение за свою профессию…

– Но ведь этим «извинением» могла быть рыбалка или охота, почему именно бездорожье? 

– Несмотря на то, что я вырос у Черного моря, никогда не любил рыбалку. Стоять на берегу и ждать, когда эта рыбка клюнет, – для меня невыносимо! Мне нужно самому все время двигаться, что-то делать и менять все вокруг. С детства помню, у папы всегда были мотоциклы, запчасти какие-то, автомобили. Когда мама вела меня в детский сад, и я вдруг вдыхал дым выхлопного газа проезжающего мимо автомобиля, для меня это было такое наслаждение, просто аромат одеколона! А уж сесть к папе на колени и подержать руль – это вообще высшая награда. 

– Как же вы себя чувствовали, когда оказались за рулем уже без папиных коленок? 

– У меня такое ощущение, что я вожу машину с рождения, поэтому даже не помню этого момента. Я и в театре служебной машиной с водителем не пользуюсь, хотя живу за городом. Каждый день сажусь за руль, потому что для меня это не просто средство передвижения, а лучший способ сосредоточиться на профессии. Мне лучше всего думается за рулем. Порой заканчиваю в театре в час ночи и выхожу никакой. Но стоит только положить руки на руль и проехать 40 километров до дома от театра, как я прихожу в норму. Так же утром за эти 40 километров я концентрируюсь и приезжаю в театр настроенный на работу. Все творческие задачи, которые не решаются за столом, решаются за рулем

– Такая автотерапия получается?

– Да, отличное определение. И так лет двадцать уже я езжу в экспедиции по бездорожью. Два-три раза в год собирается довольно серьезная компания профессиональных спортсменов, мотоциклистов, механиков. Разрабатывается маршрут, проходит подготовка по технике безопасности. За это время мы проехали 15 крупнейших пустынь мира, Монголию, Китай, Новую Зеландию, Юго-Восточную Азию, Южную Америку. Год назад впервые по прямой пересекли пустыню Такла-Макан в Китае – до нас этого никто не делал. Или, к примеру, прошли льды Байкала – по самому центру озера.

– И какова задача этих путешествий? 

– Экспедиции проходят в местах земного шара, которые еще не освоены людьми. Если, к примеру, всегда из точки А в точку Б ездили по такому маршруту, то мы прокладываем другую дорогу – через горы, болота, пустыни, льды. Вид транспорта меняется по ходу изменения ландшафта. Я вожу мотоцикл, квадроцикл, багги, снегоход, джип, – в общем, все что едет, все вожу. И потом эти дороги наносятся на карту, чтобы ими могли пользоваться люди.

– То есть вы своего рода Колумб?

– Я один из… Это целая команда людей.

– После дорог в пустынях, тайге, в горах, как вы себя чувствуете в московских дорожных джунглях?

– Когда я вижу водителей, которые хотят на дороге подрезать, обогнать, наехать, у меня только недоумение возникает. Я гонял по пустыням Наско, в Каракумах, в Кызылкумах – на багге, на квадроцикле, на джипе. Там скорость приобретает совсем иной смысл. Если джип взбирается на бархан медленно, ты скатываешься назад. Если едешь быстро, потом вдруг можешь метров двадцать лететь вниз головой и разбиться. В недавней поездке мой друг Чубайс сломал себе обе руки и палец. Я не раз падал. Знаете, у Гришковца в «Записках русского путешественника» есть замечательный текст: если ты выйдешь ночью в поле и подумаешь, что ты не в поле вышел, а стоишь на планете, меняется смысл жизни… Я такое испытал в пустыне Такла-Макан: осознание себя на планете. Вообще, как Высоцкий пел про горы, так я абсолютный фанат пустынь. И соотношение твоей жизни с планетой ощутимо меняет взгляд на многие вещи.

– Ощущение всепланетности проникает в поэтику режиссера? Есть какой-то параллельный опыт?

– Это, скорее. как у Давида Самойлова: «…И это все в меня запало и лишь потом во мне проснулось». Это дает объем в работе, когда сочиняется спектакль или литературный материал. Ты начинаешь понимать, что ты не первый и не последний. И эти соотношения себя и пространства, этот контекст человеческого бытия, конечно, очень влияет на конкретную работу. Я заметил, что какие-то события, которые нам только кажутся событиями – «ах, у меня не получается сцена» или «ох, артист отказался от роли» – в соотношении вот с той частью жизни кажутся ну совершенно незначительными. После экспедиций ты понимаешь, что такое жизнь и смерть, что есть ты сам – песчинка в этой огромной пустыне. 

– А что такое жизнь и смерть? Лицом к лицу приходилось встречаться?

– Самая сильная такая встреча была в Узбекистане, в Кызылкумах. Мы пытались пройти очень сложный маршрут, и я сорвался в каменную пропасть серьезной глубины. Благо квадроцикл открытый, и при падении я катапультировался. Квадроцикл полетел вниз, а меня отнесло на скалу. Довольно серьезно побился. У меня в доме есть комната-шкаф, куда только я захожу. И там на стене среди разных грамот, благодарственных писем, наград от Ельцина, Путина, Лужкова и Собянина висит большая фотография моей грудной клетки с трещиной после этого падения. Я считаю ее тоже своим большим достижением, поглядываю на нее иногда. Это, конечно, самое незабываемое потрясение в жизни… 

А вообще, знаете, лет в 14 папа определил меня учеником электрогазосварщика на автобазе. Это было мое первое место работы. И я в жуткую августовскую жару лежал на раскаленном асфальте, на меня капал горячий метал, пока я сваривал треснувшую раму автомобиля. Я уже тогда хотел заниматься режиссурой, но папа решил: сначала дело – потом «развлечение». Прошло много лет, но когда бывают неприятности в театре, я себе говорю: «Старик! Ты бы сейчас мог лежать на том асфальте в Одессе и не видел бы никакую пустыню, ни Байкал, ни Вьетнам, ни бананово-лимонный Сингапур…»

– Если перефразировать Высоцкого, то лучше пустыни может быть только пустыня, в которой еще не бывал. Есть такая, которая греет душу путешественника?

– Меня греет каждая экспедиция. Монголия – это болота, пустыни, горы, это каждый час меняющийся контекст всего мира. Новая Зеландия покорила меня больше других стран, за Полярным кругом я проезжал… И я мечтаю только об одном: чтобы эти экспедиции не прерывались и чтобы хватало сил и здоровья в них участвовать. Так много в мире прекрасного! И просто увидеть то, чего ты никогда в жизни не видел, это уже большое счастье…

  • Нравится



Самое читаемое

Читайте также


Читайте также

  • Иосиф Райхельгауз: «Вожу всё, что движется»

    – Если когда-нибудь придется распустить труппу, – говорит основатель и худрук театра «Школа современной пьесы» Иосиф РАЙХЕЛЬГАУЗ, – пойду работать таксистом. Но труппа, слава Богу, живет и здравствует в новом здании на Тишинке, а вот страсть к дорогам режиссеру приходится утолять иными путями. ...
  • «Для меня мотоцикл – это романтика»

    Алексей Кравченко, брутальный любимец женщин, умеет держать в руках не только автомат, но и руль автомобиля. Причем так, что даже на встречной полосе расступаются и скорые, и пожарные. О том,как сделать из мотоцикла спортзал и как приручить «стального коня», актер рассказал «Театралу». ...
  • «Я трусиха, но при этом безбашенная!»

    Глядя на хрупкий стан актрисы театра «Ленком» Анны Большовой, сложно представить ее в сложносочиненных дорожных обстоятельствах. Однако уже больше двадцати лет Анна не просто водит автомобиль, а любит погонять на большой скорости. ...
  • Юрий Стоянов

    Один из отцов-основателей легендарного «Городка», Юрий Стоянов на экране, кажется, ни в чем себе не отказывает: полная свобода перевоплощения, виртуозность в шутках. Но об истинной свободе, которую актер обретает только за рулем автомобиля, Юрий Стоянов рассказал «Театралу». ...
Читайте также