Анна Нетребко впервые спела в спектакле Большого театра

Горе от любви

 

Спектакля «Манон Леско» Пуччини еще год назад не было в планах.  Но дирекции удалось получить согласие Анны Нетребко спеть в ГАБТе вместе с мужем, тенором Юсифом Эйвазовым. Название выбрали просто. Музыка, не говоря о сюжете, привлекает страстной драматичностью. И именно на этой опере в Риме Нетребко познакомилась с будущим мужем, она пела Манон, а партия де Грие подходит для его типа голоса.
 
При расписанном на годы вперед графике примадонны сложнее было согласовать сроки и имя режиссера. Нетребко, не отличающаяся особым консерватизмом, в то же время не принадлежит к числу певиц, готовых петь в какой угодно авангардной постановке. Певица не раз говорила в интервью, что ей на сцене должно быть удобно. Во всех смыслах – и вокально, и концептуально. Драматический режиссер Адольф Шапиро предложил театральное решение, которое всех устроило. Еще до первого показа Нетребко говорила, как нравится ей и Эйвазову эта постановка. Для Шапиро это дебют в Большом театре, но не в опере. Он, в частности, сделал удачную «Лючию ди Ламмермур» в Музыкальном театре, и тогдашний директор театра Владимир Урин это запомнил. Пригласив Шапиро в Большой, Урин снова не прогадал. Режиссер, по его словам, с детства любил роман Прево «Манон Леско», музыку Пуччини считает замечательной, а сотрудничество с Нетребко и Эйвазовым – творческой удачей.
 
Собственно говоря, оперную Манон можно показать двумя способами: как невинность, быстро набравшую опыт, или как опытную с самого начала особу. Героиня Пуччини, вспоминая брошенную любовь, прежде всего говорит не о высоких материях, а о жарких поцелуях, которых ей не достает у богатого покровителя. Шапиро, рисуя образ Манон, пошел собственным путем. Он и сценограф Мария Трегубова как будто запечатлели чей-то сон о страсти – наверное, он приснился де Грие после смерти любимой женщины.  И еще. Для Шапиро и сценографа неважно, откуда Манон родом и когда она жила. Главное, она привлекательная женщина, от которой у мужчин кружится голова. Шапиро поставил оперу-буффонаду о миражах. И о благих намерениях, которыми вымощена дорога. А любовь, которая казалась рождественской сказкой, безжалостно переламывает судьбы, делая славного юношу героем игорных домов, а славную девушку – пленницей момента.
 
Начнется спектакль в недрах белого «бумажного» городка с маленькими домиками ниже человеческого роста, стоящими на наклонном подиуме. Этакий рукотворный рай, созданный здесь же лежащим гигантским карандашом и ножницами. По небу летает воздушный шар, именно на нем герои убегут в свое гнездышко. По улочкам утопии бродят и приплясывают (хореография Татьяны Багановой) смешные существа, похожие на гномов (хор). Он поет про «час фантазий и надежд». Кавалер де Грие, в романтическом длинном шарфе, ищет лицо, которым сможет любоваться вечно. В кукольном городке появится кукла по имени Манон. Белое платье, носочки, повадка, жесты – все у нее игрушечное, даже несколько несуразное. В руках куклы – тоже кукла. Девушка с идеальным лицом заигралась в детство. Апофеоз сценографии – и приема «кукла с куклой» – настанет позже, когда в доме покровителя так и не повзрослевшая, лишь ошалевшая от свалившегося на нее богатства Манон умирает от скуки. Сидящая на сцене кукла, моргающая, ворочающая головой и руками, вырастает до гигантских размеров в несколько метров, символизируя гибельную инфантильность. В этом эпизоде всё преувеличено, доведено до гипербол.
 
Даже большое «волшебное» зеркало на заднике, в котором отражается сцена и часть оркестра, а иногда – мысли Манон, вспоминающей де Грие. Вполне издевательский фарс – сцена с менуэтом. Когда Манон поет о мушках, «убийственной и сладострастной», которые ей нужно приклеить на лицо, слуги выносят здоровенных кузнечиков, стрекоз и мух. И  облепляют ими  физиономию  и конечности гигантской куклы. Когда старик-покровитель Жеронт, похожий на дьявола, одетого в меха и черное, приглашает к простушке-любовнице учителя танцев (в балетной женской «пачке»), Манон, нацепив на голову пудреный парик, учит танец, нарочито балансируя на шаре (черные и белые шары на полу – ее разбросанные «драгоценности»). И никакой традиционной оперной декларации жестами. Наоборот, минимализм. Даже в отчаянном дуэте прощения Манон, которое она вымаливает у де Грие. Даже в момент ее ареста.
 
Кукольность до поры до времени растет. А потом – ломается. В сцене отплытия в Америку Манон уже не кукла,  но еще не совсем человек. Фарс наполовину сменяется драмой, хотя провожающие корабль с ссыльными выглядят мерзкими зеваками, смакующими отчаяние де Грие, как зрители в кинотеатре на голливудской мелодраме. А вылезающие из тюремного люка на перекличку ссыльные – не только женщины легкого поведения, но люди, чем-то отличающиеся на других. Ростом, фигурой, одеждой, поведением. Непохожие на самодовольное большинство, от которого каторжницы и кавалер отплывают на бумажном кораблике.
 
Разорванная во времени оперная история Манон, поданная, как и в романе, от лица де Грие, содержит временные лакуны между действиями. Например,  после  встречи героев  и эпизодом в доме богатого любовника, к которому ушла Манон, пропущена картина счастья в Париже. О ней лишь с горечью вспоминают. Шапиро нашел выход для тех, кто роман не читал: пока меняют декорации (или  при оркестровых интермеццо)  на черном занавесе возникают бегущие строчки мужской исповеди: что в этой истории происходило «за кадром». Но ликбез – не единственная причина приема. Зачем это на самом деле нужно, станет ясно только в последней картине,  в пустыне. Когда на заднике строчки последнего прощания, вторящие словам дуэта смерти, начнут хаотично налезать друг на друга, пестреть восклицательными знаками и течь, как кровь, под каплями нахлынувших слез.
 
Дирижер Ядер Биньямини (Италия) много работал с Нетребко, она ему доверяет, но на первом спектакле оркестр под управлением молодого итальянца не раз расходился с хором, особенно в первом действии, и хор (которому, по слухам с репетиций, Биньямини не раз приказывал петь тише) вдобавок еще и  не было слышно. Иногда казалось, что оркестр сам, без дирижера, задает себе музыкальные задачи. Стоит отметить оркестровые соло: скрипку Михаила Цинмана,  виолончель Бориса Лифановского и  альт Владимира Ярового.  Брат Манон, непутевый Леско (Эльчин Азизов) и ее «папик», колоритный Жеронт (Александр Науменко) спели без страха и упрека.
 
Расхваливать голос Анны Нетребко смысла не имеет: в мировые суперзвезды просто так не попадают. Стоячая овация публики после спектакля тоже красноречива.  Ее партнер, возможно, начал не столь гладко, в голосе проскальзывали неровности, но к середине спектакля кавалер де Грие распелся, и несмотря на сложности акустики (на открытой вглубь сцене звук не «возвращается»), оба, и Нетребко, и Эйвазов, звучали превосходно.  Эйвазов при этом пел чистую «итальянщину» – страстно, с открытой эмоцией. Что своеобразно наложено на концептуальную, в общем-то,  режиссуру. Нетребко больше чем ее партнер, подыгрывала режиссерским метафорам. А в финале, когда все – и Шапиро, и персонажи – отрешились от концепции и ушли в трагический психологизм, от дуэта умирающей женщины и скорбящего мужчины защемило сердце. Финал в пустыне решен режиссером замечательно. Пустая черная сцена, письмена на заднике, сгущающаяся тьма. Два смертельно усталых человека в черном. Де Грие, у  которого  наступил конец света.  И Манон, которая  думала, что нельзя быть  нежным,  когда не хватает хлеба. Теперь ей  до дна  открылась сложность  жизни. Нетребко даже в момент смерти излучала магию чувственности,  а ее чудный голос заходился жалобным  плачем. Куда у этой Манон девалось все кукольное и мещанское? Отлетело, как шелуха. Певица довела угасание героини до зрительского катарсиса. И не зря Эйвазов говорил, что его партия – экзамен на выносливость и физическое выживание на сцене. Нет, они  не пали ниц,  не рыдали на руках друг у друга,  они  просто стояли у края сцены и смотрели в зал. А  зал плакал.
 

  • Нравится



Самое читаемое

Читайте также


Читайте также

  • Ноябрьский «Театрал» уже в продаже!

    На страницах свежего номера (см. подписка и где купить) вы прочтете: - какие сюрпризы для зрителей готовит Максим Аверин; - кто стал лауреатом премии «Звезда Театрала» в номинации «Легенда сцены»; - чем Александра Ширвиндта беспокоит «удалёнка»: авторская колонка артиста в «Театрале»; - как пандемия стала поводом для поборов: колонка главреда «Театрала» Валерия Якова; - почему Сергей Женовач увидел в «Старухе» злободневность; - как Валентина Талызина искала «свой путь в искусстве»; - что для Александра Збруева дороже всего на свете; - зачем Роман Виктюк на каждом спектакле обращается к Богу; - о чем Дмитрий Крымов рассуждает в премьере «Школы современной пьесы»; - чем Марине Неёловой приглянулось новое произведение Евгения Гришковца; - как Театр им. ...
  • «Вся поэзия театра»

    Не случайно Дмитрий Крымов назначает премьеры в свой день рождения – 10 октября, уж точно не для того чтобы, как он шутит, «гостей не звать домой». Просто каждый спектакль – это история из его жизни, а в день рождения хочется вспомнить то, что дорого сердцу – из детства, из юности, из главного. ...
  • Смерть автора

    В «Студии театрального искусства» начали сезон с Хармса, освобождающего смеха и мёртвой старухи, от которой никак не избавиться, как от фантомов советского прошлого или вездесущего ковида. Сергей Женовач оставляет за зрителем право на обе версии, но делает акцент на трагической невозможности творить. ...
  • «Театрал» октября уже в продаже!

    На страницах свежего номера (см. где купить и подписка) вы прочтете много интересного, и узнаете о том: - почему российские деятели культуры обеспокоены ситуацией в Белоруссии; - как актер Анатолий Белый относится к внутренней свободе и гражданской позиции; - чем театральное сообщество отреагировало на приговор Михаилу Ефремову; - что думает главред «Театрала» Валерий Яков о праве художника на слово и дело; - за кого голосуют зрители: шорт-лист премии «Звезда Театрала»-2020; - чем объясняет увольнение сотрудников Театра им. ...
Читайте также