На Театральную площадь приплыл британский корабль

Премьера оперы «Билли Бадд» прошла на Новой сцене Большого театра

 

В конце сороковых годов внимание великого английского композитора Бенджамина Бриттена привлекла повесть американского писателя Мелвилла (автора эпопеи о Моби Дике) – «Билли Бадд, формарсовый матрос». История моряка с линейного корабля Его величества «Неустрашимый» грядет на просторах океана в эпоху наполеоновских войн.
 
Билли Бадд, красавец телом и душой, простец, не знающий порока, попадает в трагическую ловушку – и убивает своего злого гения, корабельного каптенармуса Клэггарта, не умеющего ни владеть своими тайными желаниями, ни жить рядом с гармонией. (Говоря об опере, часто цитируют Мильтона: «И посрамленный Дьявол Почувствовал могущество Добра. Он добродетели прекрасный лик Узрел и об утраченном навек Печалился»). Бадда вешают на корабельной рее. Через много лет воспоминания и муки совести преследуют отставного капитана Вира, который мог спасти Билли, но, верный букве закона, не сделал этого.
 
Премьера прошла в 1951 году, спустя 10 лет композитор создал вторую редакцию, которую и взял Большой театр. Как говорит музыкальный руководитель ГАБТа Туган Сохиев, «Билли Бадд» впервые появляется не только в нашем репертуаре, а вообще в Москве». Спектакль – копродукция с Английской национальной оперой и Немецкой оперой Берлина. Премьера в Лондоне была в 2012 году, и теперь в Москву приехала британская постановочная команда: дирижер Уильям Лейси, режиссер Дэвид Олден и сценограф Пол Стейнберг. 
 
Музыку Бриттена, великую «дисгармонию в ангельской песне», раз услышав, не забудешь никогда. В ней есть все – и бремя ответственности, и испытание духа, и несовершенство добра. Диссонансные речитативы, прихотливые ритмы, одновременно картинные и «надмирные», чарующе-холодноватые и парадоксально огненные. Трели, тающие в клубящемся звуковом мареве. Мощь и интимность. Полифония мужских, и только мужских, голосов. Ариозные фрагменты-исповеди и впечатляющие хоры – реплики масс. «Житейские» песни и воплощенные интерлюдиями оркестра «колебания» океана, равно и прихотей человеческой души. И тревожная амбивалентность настроений, которая держит слушателя у какой-то последней черты, но ее не перейти.
 
Сценография проста. Ржавый задник как борт огромного корабля, стена с отсеками, в которых легко скорчиться несчастному человеку. Матросы драют палубу пемзой, вповалку спят на матрасах, вяло огрызаются на надсмотрщиков и тянут канаты. Над бортом нависает черный мостик – место пребывания суровых офицеров. Они могут, если хотят, спуститься вниз, но матросы не поднимутся наверх. Капитан Вир, которого команда прозвала Звездным Виром за то, что «он лучше всех», и сам весь в белом, и живет в белоснежной каюте. Хотя в прологе упоминается время действия – 1797 год, в сценической картинке нет признаков того времени. Режиссеру важно показать притчевый – а значит, актуальный всегда – привкус этой истории. Опера, как сразу заметили современники Бриттена, не просто казус на судне, но метафора человечества. О море как «символе мироздания», где корабль – безусловный «микрокосмос». Осмыслена и классическая ситуация, когда личная внутренняя пакостность прикрыта заботой о внешнем общественном порядке, Наконец, либретто, вслед за повестью Мелвилла, можно и нужно прочитывать по линии христианской символики. Ведь тут есть свой иуда, свой праведник, свои тридцать сребреников и свое умывание рук. Даже символическое причастие – в виде кружки грога и черствого сухаря.
 
История о разрушении невинности в условиях замкнутого мужского пространства не имеет очевидного решения. Не всегда ясно, что тьма, а что – свет, зло и добро не лежат по полочкам, а жизнь по правилам оборачивается катастрофой. Истина прячется в тумане, о котором так много поют в этой опере. Но «сияющий парус», «любовь, что выше понимания», виден, когда идущий на казнь Билли прощает своего капитана.
 
Олден все это тонко учел. И не пожалел красок для атмосферы унижения инасилия  (реплика Боцмана – «служба на корабле не сахар»). В условиях, когда быт – это грязь и порка. А греет, и то не всегда, лишь гипертрофированное чувство долга. Мы видим современную форму матросов и солдат, автоматы вместо старинных ружей, шокеры вместо линьков. Видим огромную пушку, ее выкатывают на авансцену. Даже наглухо застегнутое кожаное пальто Клэггарта, из тех, что часто мелькают в современных постановках, не раздражает: обозначая «закрытость» особи, желающей жить во мраке.
 
Идеалист Билли, вечно распахнутый и счастливый, словно страх обходит его стороной – единственный, кто улыбается. И потрясающе поставлена сцена погони за французским кораблем, когда моряки, вверху и внизу, до боли в глазах вглядываются вдаль, раскачивающаяся масса словно подгоняет судно, обмен рваными репликами уходит в разочарование от неудачи, а общее напряжение отдельных воль льется в зал.
 
Спектакль полон блестящих певческих работ. Удивительный Джон Дашак в партии Вира, раба служебного долга, еще и неповторимый актер, с дрожащими руками и умным скорбным лицом. Юрий Самойлов из Франкфуртской оперы (Билли) так ладно поет и так подходит по типажу своему персонажу, что, кажется: с Самойлова Бадда и придумали. Невозможно не отметить сэра Роберта Ллойда, мэтра европейской сцены, приехавшего в Москву, чтобы в преклонном возрасте спеть – и как спеть! – старого моряка-Датчанина. Тенора Большого театра, а это Марат Гали (Рыжая Борода), Станислав Мостовой (Крыса) и Богдан Волков (Новичок), мужественно преодолев сложности пения на английском, составили более чем достойную конкуренцию британской вокальной команде. Возможно, лишь Гидон Сакс (Клэггарт) был не совсем в голосе, звучал глухо, но это, видимо, связано с временным недомоганием. Зато оркестр Большого театра под руководством Уильяма Лейси проявил чудеса в интерпретации музыки. И хор был неподражаем: когда команда «Неустрашимого» гналась за французским кораблем, и когда заводила матросскую песню («Гребем от Катара к скале Гибралтара, не минет нас кара от дьявола моря на дне, молитесь, друзья, сатане»). В общем, несомненная удача. 

  • Нравится



Самое читаемое

Читайте также


Читайте также

  • Море, воздух, небеса

    Премьера Большого своим названием недаром ассоциируется со знаменитой пьесой Пиранделло «Шесть персонажей в поисках автора», обнажающей противоречивость мира реального и мира искусства. И действительно, царство свободы, господствующее на сцене, начинает казаться более реальным, чем люди в масках (словно персонажи театра абсурда) в полупустом зрительном зале Новой сцены. ...
  • Что наша жизнь?.. Читайте в «Театрале»

    В театры Москвы и Петербурга, в журнальные киоски, в торговые сети «Азбука вкуса» и «Ашан» поступил декабрьский номер «Театрала». Ковид – ковидом, но выход в свет – по расписанию. И читатель сможет перевести дух уже хотя бы потому, что в «Театрале» его не будут пугать очередными печальными сводками пандемии. ...
  • Воробьиная месса

    Старинные Боярские палаты с их сводчатыми потолками, сквозной системой комнат и коридоров – особое пространство, предполагающее нетривиальность постановочных решений, отменяющее четкую границу между сценой и залой и вовлекающее зрителей в орбиту театрального действия. ...
  • Встреча с «призраком»

    Последняя встреча с теми, кого любил, последний шанс поговорить и оглянуться назад, как Орфей на тень Эвридики. «Обычный конец света» Данила Чащина – это камерная история о том, что слова почти ничего не значат, когда свои люди уже стали друг другу чужими. ...
Читайте также