Геннадий Хазанов

«Я себя к интеллигенции не причисляю»

 
Геннадий Хазанов – художественный руководитель Театра эстрады. Но к самой эстраде уже давно отношения не имеет. Он не читает сатирические монологи, оборвал все связи с компанией записных юмористов, расстался с публикой, считавшей его генератором смеха, и только. «Пришло время собирать камни», – говорит он.
– Сейчас в России не время для сатиры?

– Я думаю, для сатиры время всегда. Потому что поводов для нее жизнь предоставляет в щедром избытке. Человеческие пороки, несовершенство общественных отношений, ошибки и промахи власти – все это было, есть и будет. Всюду. И во все времена. Но сатира обладает одним крупнейшим изъяном – она заранее знает, кто виноват. Объект сатиры не вызывает у автора сомнений.

– Сатирик и не должен обременять себя сомнениями. У него другая обязанность, еще Сумароковым завещанная: «В сатирах должны мы пороки охуждать, безумство пышное в смешное превращать».

– Это так. Но, высмеивая нравы екатерининского двора, Сумароков, если вы помните, не задевал саму императрицу. И не по той лишь причине, что связывал с ней надежды на устроение жизни по истинно нравственным принципам, а еще и потому, что понимал: эти нравы формируются не только правителями, эти нравы глубоко коренятся в российской почве. Можно сегодня сатирически обрисовать отмену в России губернаторских выборов? Легко. Но давайте взглянем в лицо реальности. Чем занимались эти избранные населением губернаторы? Да тем, что многие из них превратили область, край, республику в свою вотчину. И ничего с ними нельзя было поделать, потому что у них, видите ли, всенародный мандат. Боюсь, размышляя на эту тему, мы придем к грустным выводам. Нам придется спросить себя: а, может, в народе все дело? Но это уже некорректная постановка вопроса, потому что ты и сам – частица народа. И кто тебе дал право судить этот народ, смеяться над ним? Ты можешь смеяться только над собой.

– А над кем в свое время смеялся Аркадий Райкин?

– В каком-то смысле он смеялся и над собой.

– Сегодня может появиться «второй Райкин»?

– Не может. Потому что сегодня не нужен социальный глашатай. Я не уверен даже, что сегодня мог бы Высоцкий появиться. Хотя Высоцкий, скорее, мог бы. Ведь, как ни еретически это звучит, даже Райкин занимался гламурной сатирой. Все, что в ту пору разрешалось произносить с эстрады, было, выражаясь нынешним языком, чистейшим гламуром. А Высоцкий не занимался гламуром. Михаил Чехов говорил: «Если вы хотите понять смысл, вы будете слушать слова. А если вы хотите понять суть, вы будете слушать звук». Так вот, даже у великого Райкина все замыкалось в слова. А у Высоцкого – в звук.

– Судя по всему, у вас нет вопросов к нынешней власти?

– Думаю, ни в одной стране не найти человека, у которого не было бы абсолютно никаких вопросов к власти. У меня, естественно, они тоже есть.

– Раньше вы эти вопросы задавали публично. И не только с эстрады. Я же помню, как в январе 1991 года в составе группы деятелей кино вы объявили бойкот Центральному телевидению, протестуя против вранья о событиях в Вильнюсе и Риге. А то, что ныне идет с телеэкрана, у вас не вызывает протеста?

– Вы хотите спросить, готов ли я устроить по этому поводу какую-нибудь акцию? Сразу скажу: я не буду этого делать. И тому есть немало причин. Я выношу сейчас за скобки личное отношение Путина ко мне. Даже если бы мы с ним не были знакомы, даже если бы он не помогал мне реконструировать Театр эстрады, я все равно считал бы себя не вправе предъявлять претензии к нынешней власти. Я могу огорчаться, что на выборах отменили порог явки, что убрали графу «против всех», что для регистрации кандидата в президенты, если он идет не от парламентской партии, требуется собрать два миллиона подписей… Да, все это, наверное, не вполне демократично. Но я задаю себе вопрос: а что, в 90-е годы в России была демократия? Одному человеку из тогдашней президентской администрации я сказал: «Слушай, я был ни жив ни мертв, когда шло голосование по импичменту Ельцину». Он рассмеялся мне в лицо: «Ты с ума сошел? Неужели ты думаешь, что мы бы допустили импичмент?!» Потом этот же человек обратился к стоявшему рядом губернатору: «Вы тоже боялись, что мы отдадим власть?» Тот в ответ: «Да что вы! Ни в коем случае. Мне такое даже в голову не приходило». Меня подняли на смех как наивного простака, всерьез полагавшего, что голосование по импичменту может привести к отставке Ельцина. Сегодня тоже хватает чудес. Вы думаете, я их не вижу? Но если позволить России развиваться по канонам европейской демократии, у нас, я думаю, тогда вообще все рухнет. Мы же ни в чем не знаем середины. Все доводим до крайности, до абсурда.

– Вы полагаете, народ у нас такой?

– Да, и народ такой. Вот говорят: разве нельзя проводить выборы без всяких политических технологий? Давайте, мол, проведем. Пусть народ без всякой подсказки изберет себе кого хочет. Кого может избрать народ, мы увидели в 1993 году на выборах в Госдуму. ЛДПР получила тогда 23 процента голосов. Весь мир был в шоке.

– Несколько лет назад вы прочитали лекцию в одном из российских университетов. Ваши слова тогда широко разошлись и многих повергли в недоумение. Вы сказали студентам: «Я готов расписаться в том, что я не интеллигент». И добавили: «В России интеллигент – это человек, у которого не сложилась судьба». Интеллигенция, по-вашему, рекрутируется из неудачников? Но вы же более чем успешны. Или вы не считаете себя интеллигентом?

– К сожалению, из этих цитат вынута сердцевина. А в ней – самое главное. Я сказал примерно следующее: «Если в России когда-нибудь будет построен цивилизованный капитализм, если страна начнет жить по законам и четким правилам, интеллигенция исчезнет сама собой».

– Это почему же?

– Сейчас объясню. Что такое интеллигенция? Это общественная прослойка, которая всегда, по определению, находится в оппозиции к власти. Что бы власть ни делала. Интеллигенция юридически не наделена полномочиями что-то менять в стране, но считает, что имеет на это моральное право. Хорошо, допустим. Тогда позвольте вопрос. Поддержав Ельцина, когда он стал президентом, многие деятели культуры враз перестали быть интеллигентами? А потом, разочаровавшись в своем кумире и принявшись его крыть почем зря, вновь в интеллигентов обратились? Так не бывает. Либо ты интеллигент, то есть оппонент власти, либо не интеллигент.

– Мне кажется, это очень спорно – считать критическое отношение к власти главным родовым признаком интеллигенции. Но вы и на этом не останавливаетесь. К таковым признакам вы относите еще и неудачливость, безуспешность.

– К сожалению, это так. Представители образованного сословия, у которых не сложилась судьба, люди науки, искусства, не добившиеся серьезного успеха, как бы автоматически попадают в стан интеллигенции. Я сейчас не говорю о шестидесятниках. Интеллигенция той эпохи не знала больших денег. Многие были настоящими бессребрениками. Но времена изменились. Вот скажите, оппозиционно настроенный артист, получающий за выступление деньги в конверте, продолжает оставаться интеллигентом? Наверное, продолжает, поскольку не согласен с властью. Но если завтра к нему нагрянет налоговая служба, он тут же воскликнет: меня преследуют за мои убеждения!

– И в чем-то будет прав. Лояльным гражданам налоговая служба лишних вопросов, как правило, не задает.

– Да, людей, нарушающих законы, но не перечащих сильным мира сего, власть зачастую милует. Это отдельная тема. Я же говорю о другом. О том, что по целому ряду признаков я себя к интеллигенции не причисляю. Кто в моем понимании интеллигент? Валерия Ильинична Новодворская. Я могу с ней соглашаться или не соглашаться, но так, как живет она, я жить не могу. Не умею. Мой бывший родственник Евгений Сидоров, он же бывший министр культуры и бывший представитель России в ЮНЕСКО, одно время частенько прохаживался по моему адресу. Дескать, Хазанов целует власть в плечико. Я однажды не выдержал и в прямом эфире сказал: «А куда я должен был целовать власть, когда просил Ельцина продать Сидорову госдачу в Жуковке по остаточной стоимости?» Он же, Сидоров, взял эту дачу. А когда выпал из номенклатуры, сразу проникся критическим отношением к власти и вновь почувствовал себя интеллигентом. Вот почему я говорю: интеллигенция формируется из людей, потерпевших неудачу, разминувшихся с успехом.

– Почему вы порвали с концертной эстрадой?

– Потому что вышел из обращения жанр, в котором я работал, – жанр эстрадной сатиры.

– Что в советские времена представлял собой этот жанр, многие еще помнят: «За гуманизм и дело мира отважно борется сатира».

– Такие куплеты можно было услышать в 50-х годах. Потом появились другие темы. Тем не менее сатира была. В известных рамках, разумеется. А потом рухнул советский режим. Потерпела крах пусть эфемерная, вызывающая почти тотальное недоверие, но все же скрепляющая нацию идеология. И когда я увидел то состояние прострации, в котором оказалось общество, я понял, что мне надо уходить от социальности, искать иную форму существования.

– Многие представители вашего жанра легко приспособились к новым реалиям. Переселились с эстрадных помостков в телевизор, и хорошо себя чувствуют.

– Мне претит эта бешеная необходимость выходить на телевизионный экран, чтобы потом с его помощью получать приглашения на корпоративные выступления, составляющие сегодня основу концертной жизни. Мне советская власть вбила в голову, что моя работа, если я занимаюсь творчеством, должна быть общественно значима. И когда началась девальвация слова, вакханалия хамства и безграничного дурновкусия, я понял, что конкуренцию с мастерами этого «жанра» просто не выдержу. Может, и хотел бы попробовать, но не могу.

– Это тогда у вас стали случаться конфликты со зрителем?

– Тогда. Но зритель не был в этом не виноват. С начала 90-х годов он сильно изменился. Рыночная экономика породила бесчисленное количество неплатежеспособных людей. И состав зрительного зала стал иным, чем прежде. Изменились и потребности публики. Те функции, которые мой жанр исполнял в советское время, сделались явным атавизмом. А с другой стороны, высмеивать новую власть мне казалось несколько бестактным. Потому что я сам принимал участие в раскачивании лодки, сам руку приложил к тому, чтобы прежний режим прекратил свое существование, и к управлению страной пришли те, кто пришел В общем, я пребывал в растерянности и не знал, что же мне дальше делать. Просто веселить, смешить – это, конечно, неплохо. Но поскольку я сформировался в советское время, у меня была потребность в какой-то нравственной планке. Мне хотелось сделать что-то такое, что было бы над смехом. И я стал искать выход из положения. Пришло осознание, что есть ценности, которые выше ценностей социальных. Это человеческие, нравственные ценности.

– Едва ли они годятся для проповедования с эстрады. Эстрада ведь социальна по своей сути.

– Да. И мне пришлось в этом убедиться. Как только я попытался выпрыгнуть за границы социальности, я сразу увидел, что не отвечаю запросам зрителей. Я вспоминаю свою поездку в Германию в середине 90-х годов. Кажется, в Штутгарте я читал перед русскоязычной публикой произведения молодого томского автора Евгения Шестакова. И тут одна дама громко, на весь зал сказала: «Нельзя ли поменять репертуар?» Это был для меня второй удар. Первый я пережил двумя годами ранее, когда осенью 1994-го в киноконцертном зале «Октябрь» пытался прочесть рассказ Виктора Шендеровича «Лужа». Меня освистали и выгнали со сцены. Правда, в тот день была годовщина известных октябрьских событий, и людей привезли на концерт, чтобы, наверное, отвлечь их от протестных уличных акций. А я к тому времени был ими зачислен в стан сторонников новой власти. И таким образом они решили на мне отыграться. Грустно мне стало. Я тогда не только умом постиг, но и собственной кожей прочувствовал, сколь точна сакраментальная фраза, которую произносит один из героев «Тевье-молочника»: «Не еврейское это дело – красным знаменем размахивать».

– Последнее время вас можно увидеть и в антрепризных спектаклях, идущих в Театре эстрады, и на сцене «Ленкома». Вы всегда ощущали в себе потенциал драматического артиста или стали им волею обстоятельств, когда поняли, что в жанре разговорной эстрады вам больше делать нечего?

– Честно ответить на этот вопрос мне будет, наверное, трудновато. Я же в детстве вообще не знал о существовании эстрады. А попытки прижиться на театральной сцене начались еще со школьной скамьи. Я пошел в драматический кружок Дома пионеров, который находился на Большой Полянке. Руководитель этого кружка, видимо, была недовольна моим способом существования на сцене, она мне все время говорила: «Перестаньте шаржировать». Конечно, я собирался на театральную сцену. Особенно после того, как в конце 50-х годов увидел по телевизору спектакли Ленинградского театра миниатюр с Аркадием Райкиным. Я не позиционировал Райкина как эстрадного артиста. Но когда мои попытки поступить в театральное учебное заведение закончились плачевно, я от безвыходности пошел в государственное училище циркового и эстрадного искусства. Туда меня тоже приняли не сразу. К моему счастью, я попал на курс Надежды Ивановны Слоновой, которая всю свою жизнь проработала на театральной сцене. Тем не менее, окунувшись с головой в эстраду, я понял, что это моя жизнь, это моя дорога. Хотя проблема репертуара, как я теперь понимаю, была всегда. Но мне тогда не казалось, что в этом материале не хватает глубины, объема. Скоропостижный успех меня несколько дезориентировал.

– Когда Сергей Юрский позвал вас во МХАТ, где он ставил гоголевских «Игроков», вы бестрепетно приняли это предложение?

– Я принял его ни секунды не раздумывая. Потому что там был блистательный состав: Евстигнеев, Калягин, Невинный, Леня Филатов… Но дело в том, что мои актерские суставы были мало приспособлены для работы на драматической сцене. Мне казалось, вот я выхожу и начинается мой вставной номер. Я же сформировался как моноисполнитель. А театр живет по другим законам, которых я не знал. Для эстрадного артиста партнером выступает зритель. Он вроде бы пассивный партнер, но его реакции являются твоим судьей, прокурором, адвокатом, палачом. А мне надоело зависеть от этого. Тем более что к тому времени я уже получил несколько серьезных нокдаунов от своих партнеров-зрителей. Вот так судьба привела меня на театральную сцену. Мне требовался режиссер, который бы не ломал мою природу, а открывал в ней какие-то резервы, не реализованные на концертной эстраде.

– Таким режиссером стал для вас Леонид Трушкин?

– Да. Он поставил спектакль «Ужин с дураком», который идет уже десятый год. В 2002 году мы встретились снова в работе над спектаклем «Смешанные чувства». Потом появился спектакль «Все как у людей». А к моему юбилею Трушкин поставил «Морковку для императора», где я играю Наполеона. Кроме того, два года назад Марк Захаров ввел меня в ленкомовский спектакль «Город миллионеров», у которого до этого была долгая жизнь и своя история. Я видел этот спектакль с блистательным Джигарханяном. Джигарханяна сменил Караченцов. А после той беды, которая произошла с Колей, спектакль, можно сказать, закончил свою жизнь, но потом что-то подвигло Захарова на возобновление. Он пригласил меня на роль, которую прежде играли Джигарханян и Караченцов. Я постепенно вошел в этот спектакль и теперь играю его с удовольствием.

– Как вам юмор «Аншлага» и «Кривого зеркала», я не спрашиваю, поскольку догадываюсь. Хочу спросить о другом: тут предложение формируется спросом или спрос диктует предложение?

– Очень трудно сказать. Очень трудно. Мне кажется, это некие сообщающиеся сосуды. Что бы мы с вами ни говорили, у такого продукта есть огромное количество потребителей. Огромное! Я вообще не уверен, что тонкая ирония и высококлассный юмор где-нибудь в мире имеют массовую аудиторию. У меня тут нет иллюзий. Бескультурье продается лучше, чем культура. Всюду – не только в России.

– Уже более десяти лет вы возглавляете Театр эстрады. За это время, по вашему мнению, у театра появилось свое лицо?

– Сложный вопрос. Театр эстрады – советское изобретение. Он открылся в 1954 году, после смерти Сталина, и располагался сначала на площади Маяковского, а в 1961-м переехал сюда, на Берсеневскую набережную. Это было единственное помещение, где с осени и до лета проходили выступления эстрадных артистов. Больше им выступать было негде. У Театра эстрады не было актерского штата. Но был свой оркестр, чуть позже появился балет. Здесь концертировали артисты, которые имели официальную советскую тарификацию. А с вступлением страны в рыночную эпоху артисты сами стали назначать гонорары за свои выступления, и Театр эстрады творчески рухнул. Раньше ведь на эстраде существовали две формы жизни – сборные концерты и концерты сольные. С последними все очень быстро решилось. Если артист «кассовый», то зачем ему небольшой зал Театра эстрады. Он легко освоит пространство дворца «Олимпийский». Рекламные расходы те же, а сбор несопоставим. Что касается концертов, состоявших из разножанровых номеров, то такие концерты просто прекратили свое существование как класс.

– И поэтому Театр эстрады стал прокатной площадкой для антрепризы?

– Да он всегда был прокатной площадкой. Даже тогда, когда здесь по шесть месяцев выступал Райкин. Я пришел сюда в 1997 году, когда ситуация с концертами была аховая, катастрофическая. Это же факт: 15 мая 1995 года было продано 13 билетов, и концерт играли. Значит, не во мне дело. Не в моих капризах.

– Я изучил одну из ваших афиш: несколько антрепризных спектаклей, концерт Жванецкого, вечер памяти Анны Герман… Но там же и Петросян со Степаненко…

– То, о чем вы намекаете, укладывается в схему необходимых компромиссов. Ну, допустим, мне не нравится артист N. Если руководствоваться вкусовыми ощущениями, то одной этой буквой, боюсь, дело не ограничится, в ход пойдет большая часть алфавита. В таком случае театр придется закрыть. Я уже все здесь пережил. В том числе и попытки сместить меня с должности. Мол, почему таких-то и таких-то артистов вы не привлекаете к выступлениям в Театре эстрады? Потому что их творчество не отвечает моим представлениям об искусстве. Но это не ваш театр, а государственный. Десятки миллионов телезрителей наслаждаются выступлениями этих артистов, а вы их на свою сцену не зовете. Да, вы художественный руководитель, отвечающий за эстетическое содержание спектаклей и концертов, идущих на сцене Театра эстрады. Но вы обязаны и кассу наполнять. Надо торговать тем, что есть, и не витать в облаках. И я вынужден согласиться: надо торговать тем, что есть. Иначе Театр эстрады закроется дней через двадцать. Это в лучшем случае. Вы думаете, мне все идущие здесь антрепризные спектакли нравятся? Я пришел на два спектакля, не скажу, на какие… И я не знал, как досидеть до антракта. Временами я просто опускал глаза. Зато я имею возможность восемь раз в месяц выходить на сцену и играть четыре названия, причем «Ужин с дураком» мы играем одиннадцатый сезон на аншлагах. Да, я, конечно, мечтал бы, чтобы все было безупречно по вкусу. Но это для кого тогда? И как будет выживать театр?


Поделиться в социальных сетях:



Читайте также

  • Филипп Гуревич репетирует «Войцека» в Маяковке

    11 и 12 марта в Театре Маяковского, на Сцене на Сретенке, премьеру «Войцек» – в жанре «обыкновенная трагедия» – выпустит режиссер Филипп Гуревич. Предсмертная пьеса 23-летнего Георга Бюхнера про полкового цирюльника, который убил из ревности жену и был приговорен к казни, стала всемирно известным сюжетом. ...
  • Гастроли Театра Моссовета пройдут в Петербурге

    Театр Моссовета едет с гастролями в Петербург. Показы двух премьерных спектаклей пройдут на сцене ДК Выборгский в предстоящий weekend, 4 и 5 февраля. 4 февраля состоится показ спектакля Павла Пархоменко «Соло для часов с боем». ...
  • Et Cetera отметил юбилей премьерой «Мандат»

    Владимир Панков, создатель студии SounDrama и художественный руководитель Центра драматургии и режиссуры, поставил к 30-летию театра Et Cetera «Мандат» Николая Эрдмана. 2 ферваля, в день юбилея, состоялся первый показ. Премьерные показы пройдут также 3, 23 и 24 февраля. ...
  • Театр НеНормативной пластики готовит премьеру

    9 и 10 февраля на площадке «Скороход» в Петербурге Театр НеНормативной пластики покажет премьеру «Любовь во множественном числе».  Постановка Романа Кагановича и Максима Пахомова – это одиннадцать вариаций на тему любви: череда комических и трагических сюжетов. ...
Читайте также

Самое читаемое

  • «Анна Каренина» Римаса Туминаса в Тель-Авиве

    25 января в израильском театре «Гешер» Римас Туминас представил премьеру спектакля «Анна Каренина». На одном из первых показов побывала театральный блогер Нина Цукерман, публикуем ее отклик на эту постановку. ...
  • Дмитрий Назаров с супругой уволены из МХТ

    Народный артист РФ Дмитрий Назаров и его супруга актриса Ольга Васильева уволены из МХТ им. Чехова, сообщает «МК» со ссылкой на приказ художественного руководителя театра Константина Хабенского.   Причиной увольнения называют позицию супругов против СВО, которую артисты высказывали публично. ...
  • Сомнения юности

    В Театре им. Моссовета поставили спектакль по одноименной пьесе Сергея Решетнева, победившей в конкурсе пьес «Московские истории», который театр проводил при поддержке Департамента культуры Москвы. Авторству драматурга принадлежат и стихи для песен – их артисты исполняют в спектакле вживую под аккомпанемент небольшого оркестра. ...
  • Иван Панфилов: «У мамы тонкое чувство юмора»

    В 2018 году в преддверии юбилея легендарной Инны Чуриковой «Театрал» побеседовал с сыном актрисы Иваном ПАНФИЛОВЫМ. Сегодня в память об актрисе мы вновь публикуем это интервью.    – Иван, что для вас значит быть сыном поистине легендарной актрисы? ...
Читайте также