Вера Алентова: «Мне говорили: вам нужно держаться от театра как можно дальше»

 

21 февраля Вера Алентова отметила юбилей. Будучи одной из самых популярных актрис, Вера Валентиновна всю жизнь верна своему коллективу – Театру имени Пушкина, куда пришла после окончания Школы-студии МХАТ. «Театрал» расспросил актрису о взглядах на жизнь, театральной судьбе и о дне сегодняшнем.
 

Вера Валентиновна, вас часто спрашивают о семье и кинематографе, но крайне мало интервью, в которых речь идет о театре. С чего все-таки начался ваш актерский путь?
– Я родилась в актерской семье. Поэтому, видимо, выбор профессии был предопределен. Сомнений не было.
Мама была очень хорошая актриса. Она считала, что талант человека всегда индивидуален и учила меня эту индивидуальность уважать и в себе, и в других людях. И стала для меня идеалом в профессии. А что касается кумиров, то никогда и ни на кого я не хотела быть похожей. Мне даже в голову не приходило собирать фотографии кинозвезд. Молодые люди очень амбициозны – всегда. И, естественно, тогда, в юности, я считала, что вот это все хорошо, но с моим приходом мир, конечно, перевернется – только меня, звезду, и ждут! Поэтому какие уж тут кумиры? 
Буря и натиск?
– Ну как сказать… До определенного времени. Несмотря на перипетии, мама не хотела, чтобы я становилась актрисой, хорошо понимая, что для актера успех – это лотерея. Но я все же поехала поступать в Москву. Я всегда считала и теперь считаю, что быть актером – это самая изумительная профессия на земле. Я не возражала против выбора дочери, а сейчас и мой внук поступил в театральный институт.
Поэтому я приехала, поселилась в общежитии на Трифоновке. «О! Новенькая». И первое, что у меня там спросили: «У тебя деньги есть?» – «Да-а», – отвечаю. – «А скока?» Я полезла в карман: «Ну вот, всё». – «Давай!». Взяли мои деньги и закатили пару вечеринок. На третий день уже невмоготу было от веселья. Зато на всю жизнь запомнилось.
Потом, когда мама приехала меня забирать, она просила меня вымыть шею. «С мылом!» – сказала строго. А я просто была тоща – настолько, что шея была серая. Но это было уже после… А тогда, только приехав, я пошла поступать в Щепкинское училище. Прочитала свою программу, меня попросили спеть, станцевать и даже поднять юбочку повыше, чтобы посмотреть, не кривые ли у меня ноги. Я все это проделала, после чего мне сказали: «Девушка, вам нужно держаться от театра как можно дальше, вы актрисой не будете ни-ко-гда».
– И какие были ваши чувства в тот момент?
– Я была просто убита! Пошла в общежитие и стала рыдать, естественно. «Да ты что! Мало ли кому что может не понравиться! Вон той девчонке вообще всякого наговорили, а она уже на третий тур прошла, так что нельзя опускать руки», – сказали мне соседи. И я, хоть уже и не совсем на коне, стала пробоваться в другие вузы. И везде успешно прошла первые туры, что, конечно, вернуло мне веру в себя. Первый тур я прошла и во МХАТе. Причем когда я туда пришла – поняла, что должна учиться здесь и больше нигде. 
– Почему?
– Атмосфера. Запах. Я даже не могу передать: это совершенно особый мхатовский запах кулис. Запах хранившихся там театральных костюмов. И даже по тому, КАК меня слушали на экзамене, МХАТ очень отличался от других заведений своей особенной интеллигентностью. Что и говорить, я тут же влюбилась в эту атмосферу. И потом, эти мхатовские «старики»! Это же глыбы! Вы пересмотрите «Соло для часов с боем» и увидите, что они были, есть и будут невероятные. В их игре я патины никакой не вижу. Ну а тогда моя учеба отодвинулась на год: оказалось, что курс уже набран и нужна была только одна девочка, а нас, поступавших одновременно, было две. И прошла не я. Тогда Вениамин Захарович Радомысленский, легендарный «папа Веня» его все называли, у которого нюх был на таланты, помню, взял меня за руку и сказал: «В следующем году ты приедешь сразу на второй тур». Я очень обрадовалась, естественно, и тут мама меня, отощавшую, с серой шеей, и забрала домой.
На следующий год я вновь приехала, увидела дикое количество абитуриентов и подумала: с чего это я взяла, что меня тут вообще вспомнят?
– Но вас вспомнили?
– Вспомнили. У нас было два вторых и два третьих тура. Курс набрался очень сильный. Так вот, когда я увидела в списках принятых свое имя – это был самый счастливый момент в моей жизни! Это сопоставимо только с рождением дочери. Помню, что начался дождь, мы с девчонками сняли босоножки, побежали босиком – Москва тогда была не такая грязная и шумная – и не потому, что мы были юные, а просто машин было меньше.
Учеба тоже была счастливейшим временем. Наши педагоги нас учили думать, анализировать. И если ты мыслишь и формулируешь банально, тебя пре-зи-ра-ли. Говорили: «Что ж… Спасибо, хорошо», но с такой интонацией, что все было понятно… В сутках было 48 часов – мы все успевали, бегали в Политехнический музей, слушали Ахмадулину и Евтушенко, мы читали по ночам самиздат, потому что утром надо было передать другому. Мы вообще читали дикое количество литературы. Да к тому же еще и журналы – «Иностранная литература», «Техника молодежи», «Знание – сила», «Новый мир». Как мы успевали – не знаю.  
– И вот так все было безоблачно?
– Более-менее. На втором курсе меня хотели отправить на гастроли в Америку в составе мхатовского спектакля «Кремлевские куранты». Но старый состав возмутился, и меня отодвинули, что вообще-то справедливо. Потому что, в самом деле, они много лет работали, а теперь нате вам пожалуйста – вот эта соплюшка поедет? Но с другой стороны, моя судьба была определена: Вениамин Захарович сказал, что, несмотря на неудачу с поездкой, мое место – во МХАТе.
– Кажется, вы рано вышли замуж…
– Да, на втором курсе. Хотя Меньшов меня всегда поправляет и говорит, что на третьем… Ну и поскольку молодую семью никто разбивать, конечно же, не будет, нам сказали, что мы оба принимаемся во МХАТ. Да мы и так уже там работали – играли поварят в «Трех толстяках», выходили еще в каких-то массовых сценах. Так что, оканчивая институт, ни в какие театры не показывались. Зачем? Мы и так уже во МХАТе. Но когда в конце 4-го курса стало известно распределение, выяснилось, что ни меня, ни Меньшова во МХАТ не взяли. Вообще. 
– И что было? 
– Был шок, пощечина. 
– Вам никто не объяснил почему?
– Наверное, можно было спросить. А это – не про меня. В принципе! Много позже мы поняли, почему так случилось, но тогда выяснилось, что последний театр, в котором еще оставалось два дня показов, – это Театр имени Пушкина. Володя уже тогда хотел быть режиссером, поэтому уехал на год в Ставрополь, где была возможность ставить, а я показалась в Театре Пушкина. Помню, мы там устроили сцену фехтования с Димой Чуковским. И Борису Равенских как раз это очень понравилось. Меня приняли. Поначалу я очень тосковала по МХАТу, но в то время МХАТ называли кладбищем талантов. Туда брали действительно одаренных ребят, но они по многу лет вынуждены были сидеть без работы – в ожидании ролей. Потому что мхатовцы «среднего поколения» были в прекрасной форме. А я в Театре Пушкина сразу стала работать в полную силу, начав с отличной роли в «Шоколадном солдатике» Бернарда Шоу. Поэтому, как оказалось, все это было к счастью.
– Теперь вы ощущаете себя кумиром и небожительницей?
– Да нет, конечно. Неправда это всё – про небожителей. Мне кажется, что такие ощущения могут быть только у очень глупых людей.
– Но вы же все равно знаете себе цену?
– Я не цену знаю, я знаю, что я профессионал и многое могу, но я также хорошо знаю, что в нашей профессии – будь у тебя хоть все титулы мира – никто не застрахован от провала. Ко всем своим заслугам и регалиям я, поверьте, отношусь совершенно спокойно. Тема звездности, мне кажется, больше свойственна эстраде, а не театру. Как ни странно, изумительные, великие актрисы – люди в жизни часто незаметные.
У нас, вообще-то, искусство тихое, не шумное, не бряцающее. Было, во всяком случае, до определенного момента. Поэтому я ощущаю себя нормальным человеком.
– Вы много лет верны своему театру, у которого были разные времена и провалы режиссерские тоже бывали. Как вы это переживали?
– Нормально. Я, когда учу своих студентов, говорю им: учитесь делать роли сами.
Потому что режиссеры бывают разные – бывают и бездарные. Что делать? На сцену выходишь именно ты – и у зала претензии, если что-то не получилось, к тебе, а не к режиссеру. Поэтому я считаю, что должна уметь разобрать роль, понять свое место в спектакле и сделать все на уровне. Вот это и значит профессионал.
– А в такие провальные по режиссуре периоды Меньшов помогал?
– Господь с вами! Меньшову это никогда бы и в голову не пришло. Так же как и мне вмешиваться в его работу. Сказать, знаешь что, возьми-ка ты на эту роль вот эту актрису. Чего ради? Это его епархия, а театр – моя епархия, а телевидение – Юлина. Мы всегда относились с уважением к работе друг друга.
– Несправедливости случались с вами в театре?
– Несправедливости случаются со всеми актерами. Случались и очень обидные вещи. Например, с распределением ролей.
– Не хотелось уйти?
– Должна сказать, был период, когда я хотела уйти из театра. Мне было лет 30-35, самый расцвет. За спиной уже много хороших ролей, а новых что-то давно нет. При смене власти, при смене режиссеров, такое бывает – по разным причинам. В театре очень много интриг, много подводных камней и течений: их надо уметь распознавать, и это тоже, к сожалению, не мое. Но театр таков и всегда был таков. В этом прекрасном мире есть и свои – не самые приятные – особенности. И я реагирую на них только одним способом, которому меня еще мама учила: все интриги или сплетни должны заканчиваться на тебе, никогда не передавай их дальше. Это хорошее воспитание, но жить с ним в театре бывает нелегко. В общем, я решила уйти из театра – меня тогда приглашал Гончаров в Театр Маяковского, откуда, в свою очередь, к нам пришла Светлана Мизери. Но, во-первых, я, уйдя, оголила бы наш репертуар (была во многих спектаклях занята). А во-вторых, Гончаров – Царствие ему небесное – был, видимо, зол на Мизери, чей уход создал ему трудности с репертуаром, и я поняла, что, может, не столько я Гончарову была нужна – ему, скорее, хотелось таким образом поквитаться с театром. И я не пошла. К тому же на новом месте надо будет начинать сначала или кого-то расталкивать локтями. И я поняла, что я этого не умею совсем. А не умеешь – не берись…
– И вы остались без работы, без новых ролей?
– Сидеть совсем без работы мне никогда не приходилось. Я какое-то время просто играла в старых спектаклях, все взвесив и осознав, что да, у нас такая профессия, что может не быть новых ролей и год, и два, и четыре. Просто так складывается репертуар: этот давно не играл, и этот тоже, а у того – юбилей, и еще вот этому нужно что-то дать скорее. И как-то меня отпустило – а что, собственно, у меня такие амбиции-то? Я играю прекрасные роли, и видите ли она разобиделась – такой примерно внутренний разговор с самой собой у меня состоялся. Я взяла себя в руки, и как ни странно, сразу получила новую роль.
– А что это была за роль, в каком спектакле?
– Это был спектакль «Я – женщина». Он впоследствии оказался очень успешным, прошел более 300 раз на аншлагах: билеты спрашивали на дальних подступах к театру.  Но это потом, а тогда, в 71-м, после пробной читки я в надежде подхожу к доске с распределением ролей – а меня там нет. И тогда Меньшов мне посоветовал: а ты подай заявку, потому что роль замечательная, мол, хотела бы играть эту роль, приготовь кусочек и покажи. Я так сделала. И режиссер сказал: хорошо, пробуйте. Я показала сцену, и он выбрал меня. Актриса, которая тоже претендовала на эту роль, была на меня, конечно, обижена смертельно. Вот так.
– Но это же было честно и открыто.
– Ох, вы знаете, в нашем деле честно – это весьма относительно. Это не алгебра. Нет градусника или мерных весов, чтобы взвесить дарование. Даже по поводу готового спектакля, любого, посмотрите, какие пылают споры, одному – изумительно, другому – ужасно. Поэтому справедливость в театральном деле воспринимается по-разному.
– А вам самой какие роли и жанры нравятся?
– Все. Характерные роли я играла с молодости, много и с удовольствием. Бог мне дал вот эту харáктерность… Я всегда играла разные жанры – и комедию, и трагедию, и все что угодно. И отношение мое к работе в разные периоды никак не менялось. Потому что я фаталист. Я считаю так: что мне положено, то и дастся. Никуда не денется. И поэтому не просила и не добивалась ничего. На вопрос, какую роль я бы хотела сыграть, я отвечаю: «Ту, что мне приготовила судьба». Лучше или хуже моих гипотетических пожеланий – неважно. Теперь, оглянувшись назад, анализируя жизнь, я могу сказать, что это качество было во мне всегда. И могу сказать, что я очень благодарна именно театру. За все. И за плохих режиссеров, и за сложность взаимоотношений тоже. За возможность познать себя – кто я, что я, где моя сила и в чем слабость, куда мне не стоит соваться и к чему, наоборот, приложить силы. Все в моей жизни было предопределено – поступление, роли, встречи.
– Но так ведь можно обосновать не только успех, но и бездеятельность. Мы же знаем артистов, которые сидят сложа руки и говорят: меня не занимают в интересных работах. А в итоге их талант перегорает.
– Да, примеров множество. Но я не из таких артистов. Когда у меня не было новых ролей, я занялась чтецкой программой. Понимая, что отсутствие нового – для актеров смерти подобно. Я сделала эту программу. И мне она не понравилась. Я отказалась от нее, долгое время не бралась за стихи, памятуя, что тогда я не нашла ключа. Долго считала, что чтение стихов – это не мое, а потом, случайно, обнаружила, что все-таки мое.
– Вера Валентиновна, как вы относитесь к новому поколению режиссеров? У вас в театре ставил Серебренников, Богомолов, ставит Бутусов.
– По-разному отношусь. Я считаю, что поиск – это хорошо в принципе. Искать, создавать новые формы – всегда нужно. Другое дело, что пока эти новые формы лишь проба пера. Мне так кажется…
Актерам интересно работать с молодыми режиссерами. Их спектакли насыщены музыкой, движением, парадоксами, трагедию они запросто могут поставить как комедию… И, возможно, в сравнении с ними некоторое величественно-неторопливое вхождение в образ, свойственное академической школе, действительно выглядит анахронизмом. Они, молодые режиссеры, в поиске. Главное, чтобы результаты этого поиска не оскорбляли зрителя.
– А что дает возраст и опыт? Может, большую степень свободы? Не смотрите с сочувствием на молодежь, которую терзают амбиции и страх не успеть?
– Молодые, конечно, боятся упустить время, что-то не успеть – и правильно делают. Они хотят всего добиться – и правильно делают. Они страдают, сходятся, расходятся – правильно делают. Выстреливают в ролях или проваливаются – это все правильно, это жизнь. Хотела бы я вернуться в молодой возраст? Нет, не хотела бы. Потому что я все это прошла, и теперь в моей жизни другой период. Что мы имеем к этому возрасту? Много спектаклей в театре, спектакли в антрепризе, я преподаю во ВГИКе, у меня двое замечательных внуков, прекрасный муж и замечательная дочь. Большего мне не нужно. Это и есть моя свобода.
– Но постичь что-то новое это желание вряд ли покидает по-настоящему творческого человека…    
– А вот учиться чему-то – это другое. Это действительно интереснейший и нескончаемый процесс. Если ты сказал, что всему научился – все, тебе конец.
Я, например, очень страдаю оттого, что не говорю свободно на английском языке. И я его время от времени учу! Когда фильм «Москва слезам не верит» получил «Оскар», многие за границей хотели взять у меня интервью именно на английском, но я им не владела и приходилось пользоваться переводчиком.
При этом я видела, что где-то он переводит мои фразы плоско, понимала, что он не может сказать так, как сказала бы я. Но чтобы говорить самой, нужно было хорошее знание языка, а не «твоя моя не понимайт». И с той поры у меня осталась тоска, я несколько раз принималась плотно учить язык и теперь – пусть и несовершенно, помогая себе жестикуляцией, – но поговорить могу. По крайней мере для общения на бытовом уровне мне уже знаний хватает. Но хотелось бы еще свободно читать на английском, смотреть фильмы без особых усилий. Но я учу не только язык. Для меня было важно овладеть компьютером – и я это сделала, пусть и на простом уровне. Пользуюсь электронной почтой, нахожу все, что мне нужно, в интернете, читаю Фейсбук – это все вещи, которые людям моего возраста бывают недоступны. Так что в учебе чему-то новому я запретила себе говорить слово «никогда».

  • Нравится



Самое читаемое

Читайте также


Читайте также

  • Евгений Писарев: «Я приезжаю к маме — там культ меня!»

    Журнал «Театрал» продолжает публиковать главы из книги «Мамы замечательных детей», которую мы издали нынешней весной, но пока не успели широко представить читателям. Этот уникальный сборник состоит из пятидесяти монологов известных актёров, режиссёров и драматургов, которые рассказывают о главном человеке в своей жизни — о маме. ...
  • Ольга Прокофьева: «Ее силе мог позавидовать любой мужчина»

    Журнал «Театрал» продолжает публиковать главы из книги «Мамы замечательных детей», которую мы издали нынешней весной, но так и не успели широко представить читателям. Этот уникальный сборник состоит из пятидесяти монологов известных актёров, режиссёров и драматургов, которые рассказывают о главном человеке в своей жизни — о маме. ...
  • Римас Туминас: «Однажды мама меня спасла»

    Журнал «Театрал» продолжает публиковать главы из книги «Мамы замечательных детей», которую мы издали нынешней весной, но, по известным причинам, так и не успели широко представить читателям. Этот уникальный по душевности сборник состоит из пятидесяти монологов именитых актёров, режиссёров и драматургов, которые рассказывают о главном человеке в своей жизни — о маме. ...
  • Вера Васильева: «В театр сбежала от повседневности»

    Журнал «Театрал» выпустил в свет необычный сборник — 50 монологов именитых актеров, режиссеров и драматургов о любви к маме. Представить публике эту удивительную по теплоте и душевности книгу помешал всеобщий карантин, поэтому мы решили опубликовать отдельные её главы, чтобы в условиях унылой изоляции у наших читателей улучшилось настроение, и они позвонили своим близким — сказать несколько добрых слов. ...
Читайте также