Два Городницких в одном

В день 85-летия Евгения Евтушенко «Театрал» публикует фрагмент из его антологии «Поэт в России – больше, чем поэт»

 

Уже второй год Россия 18 июля будет отмечать День рождения своего поэта Евгения Евтушенко без самого поэта. И уже второй год невозможно смириться с тем фактом, что на сцену Политехнического, как это было много лет подряд, или на другую сцену, как это происходило в последние годы, не выйдет Евгений Александрович. И его стихи не зазвучат так зажигающе пронзительно, как всегда звучали лишь в его собственном неповторимом исполнении.

Поэт ушел. Его поэзия, к счастью, осталась. И остались творения, еще не опубликованные. В их числе и одна из глав Антологии «Десять веков русской поэзии», которой поэт посвятил много лет труда. И много лет он присылал эти главы нам в редакцию, а мы с благодарностью их публиковали, радуя поклонников поэзии этими уникальными трудами.

Сегодня мы представляем одну из последних неопубликованных глав Антологии, которую Евгений Александрович посвятил Александру Городницкому. Неизвестно, увидит ли свет заключительный том Антологии с этой главой, потому что издательство «Русский миръ» после смерти поэта стало активно ссылаться на отсутствие средств. Но у нас есть счастливая возможность самим выпустить в свет эту неопубликованную главу - еще одно творение великого русского поэта и нашего друга Евгения Евтушенко.

Главный редактор«Театрала» Валерий Яков



Два Городницких в одном

Александр Городницкий (род. 1933, Ленинград).

Лучший в России праздник самодеятельной песни и поэзии – это существующий уже около полувека Грушинский фестиваль под Самарой, на живописных горах, которые тянутся вдоль величавой песни самой нашей природы – вдоль Волги, символа русского свободолюбия, героини стольких шедевров нашего фольклора. Сюда собираются со всех концов России семьями, со своими палатками, люди, многие из которых давно стали старыми знакомыми. Это совсем не похоже ни на Вудсток (знаменитый рок-фестиваль в штате Нью-Йорк), ни на другие фестивали, где бешеный ритм порой подменяет настоящую поэзию.

Здесь можно услышать всё то прекрасное, что возникает при полном слиянии музыки со словами, никогда не переходящими границу целомудренности. И никогда здесь не бывало каких-либо стычек, вызванных различием вкусов или возрастов.

Не забуду, как несколько лет назад я прочел здесь, на покачиваемой волнами полуночной Волги деревянной сцене, свое новое стихотворение о футбольном матче сборных СССР и ФРГ в 1955 году. На стадионе «Динамо» тогда собралась многотысячная толпа безногих инвалидов войны на подшипниковых тележках. У многих на шее висели фанерные дощечки с надписью: «Бей фрицев!» И мог разразиться громовый скандал. Но случилось нечто вроде братания.

После меня юноша, получивший первый приз, должен был исполнить лирическую песню. Но что-то в сердце ему подсказало, и он запел песню Булата Окуджавы из фильма Андрея Смирнова «Белорусский вокзал»:
 
Здесь птицы не поют,
деревья не растут,
и только мы, плечом к плечу,
врастаем в землю тут.

И вся «гора» из семидесяти тысяч человек встала в едином порыве, подхватив эти слова, и, как принято на «Груше», ответно замигала созвездием электрических фонариков, соединившихся со звездами России над головами.

Мой спутник, казавшийся мне не очень-то романтичным, на этом фестивале не удержался и воскликнул:
– Здесь я как будто в другой стране – без плохих людей!

Такое состояние и у меня всегда возникает на «Груше». Она для меня – воплощение всего лучшего в нашей стране: здесь я ни разу ни у кого не видел ни малейшего проявления цинизма. Вот такая она – драгоценная страна по имени «Груша».

У «Груши» есть свои ветераны, ее основатели. Боря Кейльман, покоритель стольких вершин, сделавший песенной вершиной мира Грушинский фестиваль. Замечательная певица Галя Хомчик. Один из них – всемирно известный ученый-океанолог Александр Городницкий, композитор и поэт плюс ко всему. Красавец с благороднейшей короткой сединой. Гидальго русского шансона. Его всенародно известная песня «Атланты держат небо…» стала чем-то вроде неофициального гимна Петербурга. Он и сам из таких Атлантов. С ним, оказывается, был духовно близок Владимир Британишский, недооцененный поэт, который дружил только с теми, кто этого  заслуживал. У Володи были такие строки об истории:
 
Когда страна вступала в свой позор,
как люди входят в воду, – постепенно…
 
Только теперь я понял, что знал раньше лишь поверхностный, песенный выступ поэтического дарования Городницкого, лишь надводную часть, видневшуюся над бездонной океанской глубиной. А там, в этой глубине, были давным-давно затонувшие корабли чьих-то надежд, поросшие водорослями, мешки с утопленными людьми, к ногам которых были привязаны камни…

Когда Городницкий подарил мне на Грушинском фестивале свою книгу, изданную крошечным тиражом, ожили трагические повествования истории, которые не мешали ему поражать нас энергичными песнями, выручавшими многих людей в самые трудные моменты их жизней.

Как ученый-исследователь он дни и ночи проводил в батискафе, пытаясь найти легендарную Атлантиду, о чем и я когда-то мечтал. Среди арктических торосов ему приходилось сталкиваться нос к носу с белыми медведями. В космосе плавает астероид, названный его именем.

И вдруг мне открылось, что этот человек, бесстрашно привыкший идти навстречу всем приключениям, в том числе и смертельно опасносным, так глубоко переживает все жестокости истории, которая иногда миловала его, но не миловала других людей, и он носит в себе терзающий груз их болей, не выпавших слава Богу на его личную долю, но тем не менее не дающих спать ему по ночам и мучающих его совесть, как будто и он был в чем-то виноват.

Се человек! – словно раздалось из прошлого, подтверждая, что и сейчас на Руси не перевелись люди, которые слышат стоны прошлого и сквозь слезы прошлого имеют мужество предостереженно, а главное, предостерегая всех нас, смотреть на то, что день грядущий нам готовит. Только такие люди не позволят слезам и крови прошлого повториться! Только это и есть истинный патриотизм, когда слово «patria» (родина) распространяется на весь земной шар, хотя всегда начинается с того места, где мы родились и начали учиться ходить, любить и думать. То, что все когда-то учились ходить, – неоспоримо, а вот все ли научились «любить и думать» – это вопрос посложнее. Я впервые почувствовал братскую силу руки Городницкого, когда, пытаясь перейти с деревянного волжского причала на катер, неожиданно потерял равновесие, и именно он вовремя успел подхватить меня, чтобы я не упал в воду. Меня поразила его моментальная юношеская спортивная реакция, немедленная не только готовность, но и способность помочь. Это уже не просто натренированность, а черта характера.

В его книге, подаренной мне, я нашел двух поэтов Городницких: одного – веселого, находчивого обожателя жизни, готового растолкать, пробудить любого скучающего ленивца, вечно ноющего антижизнелюба, и другого – чей горький опыт изучения истории предостерегает от поверхностного жизнелюбия и хватания за все удовольствия с одновременным циничным неинтересом к окружающим несправедливостям и страданиям. Эта мнимая раздвоенность на самом деле есть глубокая человеческая полноценность, которая не позволяет потерять нравственное равновесие и помогает помогать не только себе самому, но и другим не упасть в жадно ждущую новых жертв пустоту. Наверно, это сочетание и есть истинная интеллигентность, чье главное качество – готовность к спасению людей от черных дыр безверия. Попробуйте найти этих двух Городницких вместе, и вы поймете, что эти двое вместе и есть один большой, уникальный поэт: и веселый, предприимчивый искатель приключений, и мудрый печальный историк, носящий в своей душе столькие боли и страдания людей.

Городницкий глубоко благодарен судьбе за уроки истории, которые он вынес из общения с Натаном Эйдельманом. Но, конечно, главным его учителем истории стал Пушкин, давший классическое определение русского бунта.
 
                          *  *  *
Саша Городницкий – жизнелюб седой –
помогает справиться нам с любой бедой.
Но, по Городницкому, главная беда –
за бесстыдство льстивое не иметь стыда.
Дерзко им оспорена,
                                   а не шепотком,
в нем кипит история
                                    красным кипятком.
Бунты так неистовы.
                                   Гибель коротка.
Шеи декабристовы
                                 слабже, чем пенька.
СССР обрушится, сданный, как редут.
В Городницком войны до сих пор идут.
Мыслями нагруженный,
                                          горькими порой,
он пророк на Грушинском
                                            и его герой.
Он – само вместилище
                                       памяти Руси –
всем не отомстил еще,
                                      скидки не проси.
За дела заказанные,
                                  то есть мокровство,
будут все наказаны
                                 песнями его.
Стал не зря читаемым,
                                       вовремя успел,
будто чаадаевским
                                 голосом запел…
Евгений ЕВТУШЕНКО


Стихи Александра Городницкого
                     
           Атланты
                    (песня)
Когда на сердце тяжесть
И холодно в груди,
К ступеням Эрмитажа
Ты в сумерки приди,
Где без питья и хлеба,
Забытые в веках,
Атланты держат небо
На каменных руках.
Держать его, махину, –
Не мед со стороны.
Напряжены их спины,
Колени сведены.
Их тяжкая работа
Важней иных работ:
Из них ослабни кто-то –
И небо упадет.
Во тьме заплачут вдовы,
Повыгорят поля,
И встанет гриб лиловый,
И кончится Земля.
А небо год от года
Всё давит тяжелей,
Дрожит оно от гуда
Ракетных кораблей.
Стоят они, ребята,
Точеные тела, –
Поставлены когда-то,
А смена не пришла.
Их свет дневной не радует,
Им ночью не до сна.
Их красоту снарядами
Уродует война.
Стоят они, навеки
Уперши лбы в беду,
Не боги – человеки,
Привычные к труду.
И жить еще надежде
До той поры, пока
Атланты небо держат
На каменных руках.
1963

Петровские войны
А чем была она, Россия,
Тем ярославским мужикам,
Что шли на недруга босые,
В пищальный ствол забив жакан,
Теснили турка, гнали шведа,
В походах пухли от пшена?
Кто мог бы внятно нам поведать,
Чем для него была она?
А чем была она, Россия,
Страна рабов, страна господ,
Когда из их последней силы
Она цедила кровь и пот,
На дыбу вздергивала круто, 
На мертвых не держала зла,
Цветы победного салюта
Над их могилами несла?
В ее полях зимой и летом
Кричит над ними воронье.
Но если б думали об этом – 
Совсем бы не было ее. 
1965

Донской монастырь             
(песня)
А в Донском монастыре
Зимнее убранство.
Спит в Донском монастыре
Русское дворянство.
Взяв метели под уздцы,
За стеной, как близнецы,
Встали новостройки.
Снятся графам их дворцы,
А графиням – бубенцы
Забубенной тройки.
А в Донском монастыре
Время птичьих странствий.
Спит в Донском монастыре
Русское дворянство.
Дремлют, шуму вопреки,
И близки, и далеки
От грачиных криков,
Камергеры-старики,
Кавалеры-моряки
И поэт Языков.
Ах, усопший век баллад,
Век гусарской чести!
Дамы пиковые спят
С Германнами вместе.
Под бессонною Москвой,
Под зеленою травой
Спит – и нас не судит
Век, что век закончил свой
Без войны без мировой,
Без вселенских сует.
Листопад в монастыре.
Вот и осень, – здравствуй.
Спит в Донском монастыре
Русское дворянство.
Век двадцатый на дворе,
Теплый дождик в сентябре,
Лист летит в пространство…
А в Донском монастыре
Сладко спится на заре
Русскому дворянству.
1970
                      *  *  *
А Пушкина не пустят за границу –
От «А» до «Ю»:
Ни в Лондон, ни в Венецию, ни в Ниццу,
Ни в Падую.
Не даст ему гулять по белу свету
Империя,
Поскольку у жандармов к нему нету
Доверия.
Ах, Пушкина нельзя сильней ударить.
Тоска сильна.
И пишет Пушкин письма государю
Искательно.
Окрестные губернии убоги –
Сойти с ума!
Шлагбаумы, размытые дороги –
Чума, чума…
Друзей твоих уводят по этапу.
Эх, визу бы,
Покуда к Бенкендорфу тебя в «лапу» 
Не вызвали!
Заслужишь ты, лишь стоит постараться,
Прощение,
И власть тебе устроит с иностранцем
Общение.
1971
         
Российский бунт
В России бунты пахнут черноземом,
Крестьянским потом, запахом вожжей.
Прислушайся – и загудит над домом
Глухой набат мужицких мятежей.
Серпы и косы заблестят на солнце – 
Дай выпрямиться только от сохи!
С пальбой и визгом конница несется,
И красные танцуют петухи.
Вставай, мужик, помазанник на царство!
Рассчитываться с барами пора!
Жги города! – И гибнет государство,
Как роща от лихого топора.
Трещат пожары, рушатся стропила,
Братоубийцу проклинает мать.
Свести бы лишь под корень то, что было!
На то, что будет, трижды наплевать!
И под ярмо опять, чтоб после снова
Извергнуться железом и огнем:
Кто сверху ни поставлен – бей любого, – 
Хоть пару лет авось передохнем!
1972

Соловки 
                                  (песня)
Осуждаем вас монахи, осуждаем, –
Не воюйте вы, монахи с государем!
Государь у нас – помазанник Божий,
Никогда он быть неправым не может.
Не губите вы обитель, монахи,
В броневые не рядитесь рубахи,
На чело не надвигайте шеломы, –
Крестным знаменьем укроем чело мы.
Соловки – невелика крепостица,
Вам молиться пока бы да поститься,
Бить поклоны Богородице-Деве, –
Что шумите вы в железе и гневе?
Не суда ли там плывут? Не сюда ли?
Не воюйте вы, монахи, с государем!
На заутрене отстойте последней, –
Отслужить вам не придется обедни.
Ветром южным паруса задышали,
Рати дружные блестят бердышами,
Бою выучены царские люди –
Никому из вас пощады не будет!
Плаха алым залита и поката.
Море Белое красно от заката.
Шелка алого рубаха у ката,
И рукав ее по локоть закатан.
Шелка алого рубаха у ката,
И рукав ее по локоть закатан.
Враз поднимется топор, враз ударит…
Не воюйте вы, монахи, с государем!
1972
 
Декабристы
Над площадью Сенатской серебристой
Морозное дыхание зимы.
Любовь и совесть наша – декабристы,
О вас всё чаще вспоминаем мы.
О чем мечтать, за что вам было биться?
Вам подарили железа оков
Горячечные речи якобинцев,
Глухие стоны ваших мужиков.
Мальчишки, вас тревожили гитары,
Вы бредили стихами до зари,
Полковник Пестель был из самых старых,
А Пестелю от силы тридцать три.
Но, жизнь свою отдавшие задаром,
Свободу объявившие на час,
Вы шли на смерть, расчетливым жандармам
И на допросах лгать не научась.
Остановитесь, вот вино и карты,
Все подвиги и жертвы ваши зря,
Трудней, чем целый мир от Бонапарта,
Освободить Россию от царя.
1975

Чаадаев

                                      И на обломках самовластья
                                      Напишут наши имена.
                                              А. Пушкин «К Чаадаеву»

Потомок Чаадаева, сгинувший в сороковом,
На русский язык перевел большинство его писем.
Из бывших князей, он характером был независим,
На Зубовской площади жил и в Бутырках потом.
 
Уверенный духом, корысти и страха лишен,
Он в семьдесят девять держался, пожалуй, неплохо.
И если записке Вернадского верить, то он
Собою украсить сумел бы любую эпоху.
 
Он был арестован, и, видимо, после избит,
И в камере умер над тощей тюремной котомкой.
А предок его, что с портрета бесстрастно глядит,
Что может он сделать в защиту себя и потомков?
 
В глухом сюртуке, без гусарских своих галунов,
Он в сторону смотрит из дальней эпохи туманной.
Объявлен безумцем, лишенный высоких чинов,
Кому он опасен, затворник на Старо-Басманной?
 
Но трудно не думать, почувствовав холод внутри,
О силе, сокрытой в таинственном том человеке,
Которого более века боятся цари.
Сначала цари, а позднее – вожди и генсеки.
 
И в тайном архиве, его открывая тетрадь,
Вослед за стихами друг другу мы скажем негромко,
Что имя его мы должны написать на обломках,
Но нету обломков, и не на чем имя писать.
1987


Вальс тридцать девятого года[1]
                  (песня)
 
                      На земле, в небесах и на море
                      Наш напев и могуч, и суров:
                      Если завтра война,
                      Если завтра в поход, –
                      Будь сегодня к походу готов!
                             Припев из предвоенной песни «Если завтра война»
 
Полыхает кремлевское золото.
Дует с Волги степной суховей.
Вячеслав наш Михайлович Молотов
Принимает берлинских друзей.
Карта мира верстается наново,
Челядь пышный готовит банкет.
Риббентроп преподносит Улановой
Белых роз необъятный букет.
 
И не знает закройщик из Люблина,
Что сукна не кроить ему впредь,
Что семья его будет загублена,
Что в печи ему завтра гореть.
И не знают студенты из Таллина
И литовский седой садовод,
Что сгниют они волею Сталина
Посреди туруханских болот.
 
Пакт подписан о ненападении –
Можно вина в бокалы разлить.
Вся Европа сегодня поделена –
Завтра Азию будем делить!
Смотрят гости на Кобу с опаскою.
За стеною ликует народ.
Вождь великий сухое шампанское
За немецкого фюрера пьет.
1988


[1] 23 августа 1939 г. в Москве нарком иностранных дел Советского Союза В. М. Молотов и министр иностранных дел Германии И. фон Риббентроп подписали договор о ненападении между Германией и СССР. К договору прилагался секретный протокол о разграничении сфер интересов в Восточной Европе. К сфере советских интересов были отнесены восточные области Польши, Латвия, Эстония, Финляндия и Бессарабия.       

Война
Признаться в том давно уже пора,
Что медленнее прочих наши реки.
Для нас война закончилась вчера,
Для европейцев – словно в прошлом веке.
Нам позабыть о ней не суждено,
Как будто в жизни нет иных забот нам, –
Со всех сторон нас обложили плотно
Газеты, телевиденье, кино.
Для нас одних почти уже полвека
Все тянутся разор и нищета,
Всё за спиной ее маячит веха, –
Кому за это предъявлять счета?
Былые раны вылечив вполне,
Клокочет мир новорожденной силой.
Лишь мы твердим с покорностью унылой:
«Война, войны, войною, о войне».
И кто тому действительно виной,
Что, выиграв кровавые сраженья,
Мы в мирной жизни терпим пораженья,
Их объясняя давнею войной?
1988

Колымская весна
                             (песня)
                                       Памяти жертв сталинских репрессий

Потянуло теплом от распадков соседних,
И каймой голубой обведен горизонт.
Значит, стуже назло, мой седой собеседник,
Мы холодный с тобой разменяли сезон.
Нам подарит заря лебединые трели,
Перестанет нас мучить подтаявший наст.
Пусть болтают зазря о весеннем расстреле, –
Эта горькая участь, авось, не про нас.
 
Станут ночи светлы, и откроются реки,
В океан устремится, спотыкаясь, вода.
Нам уже не уплыть ни в варяги, ни в греки.
Только сердце, как птица, забьется, когда
Туча белой отарой на сопке пасется,
И туда, где не знают ни шмона, ни драк,
Уплывает устало колымское солнце,
Луч последний роняя на темный барак.
 
Нас не встретят друзья, не обнимут подружки,
Схоронила нас мать, позабыла семья.
Мы хлебнем чифиря из задымленной кружки
И в родные опять возвратимся края,
Где подушка бела и дома без охраны,
Где зеленое поле и пение птиц,
И блестят купола обезлюдевших храмов
Золотой скорлупою пасхальных яиц.
1995


Баррикада на Пресне
Не чаял я с седою головой
Впервые в жизни строить баррикаду,
Вытаскивая зябкими руками
Булыжники из мокрой мостовой.
Я два часа сооружал ее
Старательно, как все, и неумело,
Военного значенья не имело
Непрочное строение мое.
Но знал я, что дороги нет иной,
Что станут, пусть недолгою, стеною
И этот камень, переданный мною,
И песенка, придуманная мной.
Я праздновал над грудою камней
В тревожном и веселом этом гаме
Победу не над внешними врагами –
Над внутренней покорностью своей.
И танковый перемещался гром
Под тучами сгущающейся ночи,
И было страшновато, но не очень,
Скорее любопытно, а кругом,
Не уточняя «против» или «за»,
Клубилась жизнь обычная чужая,
Гудел привычно Киевский вокзал,
Мешочников в дорогу провожая.
Сновали обыватели Москвы,
От встреченных глаза пустые пряча,
И женщины с воззванием горячим
В метро к ним обращались, но – увы.
И, исказив кривой ухмылкой рот,
По-воровски подмигивая глазом,
Топтун, переодетый под народ,
Срывал листовку с ельцинским указом.
А в высоте светился надувной
Аэростат, и, как в блокадном детстве,
Я понимал, что никуда не деться,
Что мы в кольце за этою стеной.
И надо мною всматривались в ночь
Защитники той баррикады гордой
Ноль пятого забывшегося года,
Не в силах ни себе, ни нам помочь.
Но недоступен ярости атак,
Нацелив курс на будущие годы,
Вздувался на ветру российский флаг,
Как парус непривычной мне свободы.
1991
 
                      *  *  *
Заступись ты, Господь, за Россию,
Где на воздух взлетают дома[2].
Дай улечься хмельной ее силе
И добавь ей немного ума.
Укажи ей во мраке дорогу,
От ее ненасытных князей,
Чтоб не жить ей, как прежде, убого,
Перепутав врагов и друзей.
 
Заступись за Израиль, Всевышний,
Неразумных детей возлюбя.
За него заступиться, так вышло,
Больше некому, кроме тебя.
Там, кровавый припрятав гостинец,
На затылок напялив кипу,
Неприметный бредет палестинец,
Затесаться стараясь в толпу.
 
Заступись за Америку, Боже,
Где предсмертные стоны слышны,
Ту страну, что не знала бомбежек
Мировой отгремевшей войны.
Там высокие рушатся башни,
И взрывная гуляет волна[3].
Мы войны ожидаем вчерашней,
Но иная сегодня война,
Где, из дома на улицу выйдя,
Прикасаешься сразу к беде,
Где безжалостен враг и невидим,
Где везде он всегда – и нигде.
2001


[2] Имеется в виду серия террористических актов в Буйнакске, Москве и Волгодонске 4–16 сентября 1999 г.
[3] Речь о теракте в Нью-Йорке 11 сентября 2001 г.

Майдан
            Переведи меня через майдан…
                                                   Виталий Коротич


Предела нет морям людских страданий.
Реальность беспощадна и груба.
Клубится дым на киевском майдане,
Где льется кровь и слышится пальба.
Там снайперы стреляют людям в спину,
Там грош цена потраченным трудам.
И, если любишь, Боже, Украину,
Переведи ее через майдан.
 
Там из окошка выпавшая рама
По тротуару не дает пройти,
И нам вещают рупоры упрямо,
Что к счастью нет окольного пути.
Чтобы не строить храмы на крови нам,
Идя опять по собственным следам,
То, если любишь, Боже, Украину,
Переведи ее через майдан.
 
И вы, что встали камуфляжной ратью,
Готовые убить и умереть,
Опомнитесь: вчера вы были братья –
Не становитесь каинами впредь.
Не забывайте – жизнь всего дороже,
Когда стремишься к будущим годам,
И, если любишь Украину, Боже,
Переведи ее через майдан.
 
И, что б ни пела Рада или Дума,
Какую бы ни заплетали нить,
Не стоит подставлять себя под дуло
И на другого дуло наводить.
Нелегкий день сегодня нами прожит,
Нелегкий жребий нам судьбою дан.
И, если ты Россию любишь, Боже,
Переведи ее через майдан.
2014

  • Нравится



Самое читаемое

  • Николай Коляда заявил об уходе из своего театра

    8 сентября на сборе труппы уральский драматург, режиссер и основатель «Коляда-театра» заявил, что 20 декабря намерен оставить пост художественного руководителя-директора и эмигрировать из России.  По словам актеров, на это решение могла повлиять усталость от финансовых проблем: пять последних месяцев были самым сложным периодом для театра, который остался без зрителя, без доходов и не получал помощи от местных властей. ...
  • «Переснять этот дубль нельзя»

    Коллеги и друзья актера признаются, что не могут молчать о случившемся. На своих страницах в соцсетях высказались Кирилл Сереберенников, Иван Охлобыстин, Сергей Шнуров и многие другие.   Режиссер Кирилл Серебренников призвал оказать поддержку актеру Ефремову. ...
  • «Содружество актеров Таганки» может возглавить Герасимов

    Народный артист и депутат Мосгордумы Евгений Герасимов может стать художественным руководителем «Содружества актеров Таганки», сообщает РИА Новости. Это предложение, по словам Герасимова, поступило непосредственно от коллектива театра. ...
  • «Звезда театрала» представляет шорт-лист

    Дирекция международной премии «Звезда Театрала» завершила обработку результатов зрительского голосования по лонг-листу и сформировала шорт-лист премии. Теперь в каждой из номинаций осталось по три претендента на награду, и голосование начинается с нуля. ...
Читайте также


Читайте также

  • Игорь Ясулович: «Сыночек, лучше бы ты на инженера пошел»

    Журнал «Театрал» выпустил в свет уникальный сборник, который состоит из пятидесяти монологов известных актёров, режиссёров и драматургов,  рассказывающих о главном человеке в жизни — о маме. Эти проникновенные воспоминания не один год публиковались на страницах журнала, и теперь собраны вместе под одной обложкой. ...
  • Роксана Сац: «Внучка Синей птицы»

    Журнал «Театрал» выпустил в свет уникальный сборник, который состоит из пятидесяти монологов известных актёров, режиссёров и драматургов,  рассказывающих о главном человеке в жизни — о маме. Эти проникновенные воспоминания не один год публиковались на страницах журнала, и теперь собраны вместе под одной обложкой. ...
  • Ирина Пегова: «Люблю только пряники. Не люблю кнуты»

    Актриса МХТ им. Чехова Ирина Пегова говорит, что лучшие роли в ее жизни всегда рождались в атмосфере доверия и свободы. Такой стала и Люська в «Беге» Сергея Женовача, за которую Ирина получила символ зрительского признания – премию «Звезда Театрала». ...
  • Евгений Князев: «Практически невозможно найти педагогов, подобных первым ученикам Вахтангова»

    В рамках партнерской программы с «Радио 1» журнал «Театрал» публикует интервью с ректором Института им. Бориса Щукина, народным артистом России Евгением Князевым, которое он дал в программе «Синемания. Высшая лига». ...
Читайте также