Режиссер Оскарас Коршуновас: «Я верю в неслучайные случайности»

 

Литовский режиссер, завсегдатай самых престижных театральных фестивалей, уже ставил «Чайку» в своем вильнюсском театре ОКТ как «открытую репетицию». Смешивал жизнь и театр – игру, в которой мы «избываем детские комплексы и кризисы старения». Накануне премьеры в МХТ, где он снова ставит «Чайку», Коршуновас рассказал «Театралу», почему пришло время Чехова.   

Оскарас, Вы уже не в первый раз работаете с русскими актерами. 10 лет назад, перед премьерой в Александринке, Вы говорили, что пришлось бороться «со Станиславским». С чем приходится бороться сейчас?
 
– Надо бороться не «со Станиславским», а с представлением, что театр не дается легко, что непременно надо мучиться. Зачем просто, если можно сложно? Допустим, когда на репетициях в Александринском театре я говорил актерам: «Хорошо!», – им было настолько непривычно, что они недоумевали: «Как?! Должно быть плохо!» Это даже не самокритичность, а некое сомнение, и оно глубоко засело в русском характере. Знаете, есть анекдот. Станиславский долго сидел в церкви, а потом сказал: «Не верю!»
 
С одной стороны, это неплохо: актеры требовательны к себе и к режиссеру. Но с другой стороны, надо радоваться происходящему и верить в интуицию, в импульсивность. Не обязательно все разбирать. Интуитивно мы уже знаем фактически все и обо всем – и о ролях, и о своей жизни. Кстати, еще Мейерхольд говорил: не надо много раз читать пьесу, самое лучшее – сделать это один раз. На интуитивном уровне мы считываем уже очень много информации. В это надо поверить, проверить в импровизациях, а потом уже разбирать, доводить до понимания.  
 

Я верю в неслучайные случайности. Когда нечто происходит интуитивно, неожиданно, вдруг – у актера, у режиссера – это и есть истинный творческий процесс.


Русская актерская школа, конечно, фундаментальная – не только для России, но и для всего мира, в театре и в кино – но иногда с ней трудно.
 
Когда в начале нулевых Вы впервые приехали на гастроли в Москву, в Литве Вас называли нарушителем традиций. Это осталось в прошлом? Или Вы по-прежнему в числе «нарушителей»?
 
– Я уже не ломаю традиции, я их создаю. Мы ездим по самым главным театральным фестивалям мира. Мои спектакли, если все сложится, в десятый раз попадут в основную программу Авиньонского фестиваля. И вместе с тем, постановки, которые сделаны под Авиньон, Вену, Берлин – под элитные смотры – они с большим успехом идут и в Литве, причем в провинции, в маленьких городках. Это редкость, потому что фестивальные спектакли обычно живут своей фестивальной жизнью. Они для обывателя, редко заходящего в театр, малопонятны. Но мои востребованы и, кстати, были востребованы все время, даже в 90-е, когда был экономический кризис и люди не ходили в театр.
 
Допустим, спектакль «Изгнание» – о первой волне литовской эмиграции в 90-х, когда люди ехали с билетом в одну сторону, не понимая, куда они едут. Это своего рода эпос, как «Одиссея», большая коллективная работа. Спекталь идет 6, иногда 7 часов, и собирает арены по 3-5 тысяч зрителей. Но развлекательным его на назовешь, и само время не укладывается ни в какие стандарты развлекательных шоу. Я не очень думаю о зрителе и все-таки делаю зрительские спектакли.
 
Есть ли в Литве, в режиссерском цехе, ваши подражатели, последователи?
 
– Пришло уже не одно поколение режиссеров, которые выросли на моих спектаклях: кто на Хармсе, кто на новой западной драматургии, кто на современных операх. Сейчас, правда, трудно назвать одно имя литовского режиссера, который делал бы свой авторский театр и был бы «глыбой», как Някрошюс. Но появилось новое движение, очень демократичное: они стараются говорить современным языком о социальных, экологических проблемах, они не стремятся стать большими режиссерами и вообще противятся понятию «режиссерского театра», связанного с некой диктатурой Карабаса Барабаса. И, на самом деле, это больше свойственно странам с авторитарным стилем правления.
 
Но и в России новое поколение режиссеров пытается отменить вертикаль в отношениях и выстроить горизонтальные связи в театре.
 
– Кстати, я сам никогда не выстраивал вертикаль. Режиссер – это тот, кто выстраивает коллективное творчество и старается быть зеркалом всему происходящему.
 
 – Вы пережили продолжительный «роман» с новой драмой. Теперь «порвали» с ней отношения и отдаете предпочтение классике?
 
– Я не порвал. В моем случае классика и современная драматургия всегда шли нога в ногу. Кроме того, вначале я работал с обэреутами и руководствовался их пониманием «реализма». «Стихи надо писать так, что если бросить стихотворением в окно, то стекло разобьется», – мечтал Хармс. Искусство имеет свою физику и свои законы. Эти законы и есть настоящая реальность – и она сильнее, чем реальность жизни.  
 

Создавая свой театр и свой репертуар, мы вывели «формулу»: современную драматургию надо ставить как классику, а классику как новую драму. То есть в классике искать актуальность, а в современной драматургии – некую универсальность.

 
Допустим, я ставил «Огненное лицо» Майенбурга, и это подстрекало на постановку «Ромео и Джульетты» Шекспира. Или брался за «Изображая жертву» братьев Пресняковых, а потом сразу за «Гамлета». Или начинал с «Эдипа» Софокла – и выходил на Сару Кейн, на современную трагедию. Так что наш репертуар – это современная классика.
 
Я считаю, если классика не становится современной, то ее вообще не стоит ставить. Если мы не видим в ней резюме нашей теперешней жизни, если она не ставит нашу жизнь на некие котурны, не превращает быт в бытие, то это не имеет для театра никакой пользы.
 
В какой момент вам пришло понимание, что пора ставить Чехова, что это Ваша история? Вряд ли в 20 лет, когда Вы ворвались в профессию…
 
– О нет, в 20 лет я ненавидел Чехова! Вернее, все чеховские постановки, то, о чем говорил Эфрос: «Сколько можно этого общения без общения?»
 
Что поменялось?
 
– Возраст, наверно. Это очень важно. Никто не обращает столько внимания на возраст персонажей, как Чехов.
 
В вильнюсской «Чайке» главным героем был, конечно, Костя, а сейчас я прекрасно понимаю Тригорина и приближаюсь к Дорну. В молодости, я помню, совершенно не боялся смерти, вообще ничего не боялся. В молодости еще нет судьбы, а Чехов – это все-таки судьбы людей.
 
Иду я на днях по Тверской и вижу: реклама предлагает всем, кто хочет, записаться в космонавты. Раньше я бы, может, и попробовал, а теперь уже, наверно, не смогу.
 
Появилось ощущение невозвратного?
 
– Да. И это есть у всех персонажей Чехова.
 
Когда мне было 40 лет, и я уже 20 лет интенсивно работал в театре (а начал я очень рано, уже на втором курсе был принят как режиссер в Национальный театр), так вот, когда у меня был уже свой театр и своя команда, я задался гамлетовским вопросом «быть или не быть», а вернее «сейчас или никогда». Пришло время сказать самим себе, чему мы посвящаем жизнь, ради чего столько отбираем у своей жизни, и кто мы есть: я как режиссер, они как актеры.
 
Наша постановка «Гамлета» начиналась с того, что актеры просто сидели на сцене у гримерных зеркал, смотрели на свое отражение и спрашивали: кто ты такой? Это вопрос Гамлета к призраку отца. В итоге появилась некая трилогия. И ее последним звеном была как раз чеховская пьеса. Все эти три спектакля – «Гамлет», «На дне» Горького, где мы взяли только историю Актера, и «Чайка» – были о театре и людях театра.
 
«Чайка», по большому счету, это «театральная» пьеса. Аркадина посвятила жизнь сцене, Тригорин – творчеству. Костя, Нина – оба мечтают о признании в театре. Но нормальная жизнь, нормальная семья, возможна ли она? Нина теряет ребенка, очень сложные отношения Аркадиной с сыном кончаются его самоубийством.  
 
В обеих пьесах – «Гамлете» и «Чайке» – театр берется как нечто первичное. Гамлет в своей «Мышеловке» как бы проверяет спектаклем реальность, проверяет, сумасшедший он или нет, существует потусторонняя жизнь или не существует, убийца Клавдий или нет? И только после начинает действовать.
 
Это же мы видим в «Чайке»: Костя спектаклем хочет решить буквально все в своей жизни – переделать мать, «убить» Тригорина новой формой, влюбить в себя окончательно Нину. Он ставит все на карту театра. И, что интересно, как в «Гамлете», именно после спектакля решается судьба всех – играющих и зрителей.  
 
Что все-таки первично – театр или жизнь? Как Тригорин говорит: «Я не могу ощутить облака, если не увижу, что оно похоже на рояль, и не напишу это». Для художника это и проклятие, и единственный способ понять жизнь.
 
Треплев в новой, московской «Чайке» будет таким же жалким инфантилом, каким казался в вильнюсской?
 
– Жалкий инфантил – это звучит жестоко.
 
Разве Вы не жестоки со своими персонажами?
 
– Это не я, а Чехов очень жестокий. Это у него Треплев – жалкий, даже опасный человек, и для себя, и для общества.
 
Кто виноват в страданиях молодого поколения, в их неталантливом проживании жизни?
 
– Родители виноваты, со своим рутинерством, со своей нелюбовью, со своим эгоизмом. С тем, что они заняли места и не хотят их отдавать, навязывают свои окаменевшие догмы. Насколько я понимаю, в России очень актуальна эта тема «дедовщины», неких незыблемых авторитетов, которые настаивают на том, что молодежь должна знать свое место.
 
Если говорить про старшее поколение. Тригорин очень зависим от необходимости производить новый продукт, соответствовать ожиданиям. Вам это мешает как режиссеру, который существует в контексте международного театрального рынка?
 
– Я Тригорина понимаю. Это большое испытание, тяжелый крест, который несет каждый художник. Сначала все делается с азартом, а потом ты становишься заложником ситуации и уже не можешь уйти. Ты должен играть в ту игру, которую ведет с тобой уже само общество. Получается замкнутый круг. Это, конечно, очень выматывает. Но останавливаться, выпадать из контекста не хочется. Я постоянно в рабочем процессе.
 
Успех, который пришел к Вам в 20 лет вместе с главным призом Эдинбургского фестиваля, без чего он был невозможен?
 
– Без азарта и сумасшедшей веры. Я верил в то, что делаю. Но поспособствовало и время, большие перемены, в которые мы попали. Мы никогда не оказались бы в Эдинбурге с первым спектаклем, если бы не пала Берлинская стена. Когда в первом интервью журналу «Театр», еще в 91-м, меня спросили, кого я считаю самым выдающимся режиссером, я, вспомнив философию Хармса, сказал: «Неслучайный случай – главный режиссер».  
 
Герои Чехова абсолютно зависимы от реакций окружающих людей, от их оценок. Эта несвобода Вам знакома?
 
– Не очень. Когда мы делали свой первый спектакль в Литве, то были абсолютно уверены в себе. Многие зрители сидели в полном недоумении или просто уходили, но нас это никак не задевало. И спустя время, когда спектакль стал дико популярным, можно было слышать нелестные отзывы. Но нам казалось, что это нормально. И только сейчас я понимаю, что это наша наивность помогала держаться уверенно и независимо.
 
Допустим, в 94-м году в Эдинбурге мы получили награду за спектакль «Здравствуй Соня Новый год», и вручал ее гитарист группы Qeen. Кстати, недавно Гинтарас, мой композитор, сказал, что нашел фотографию, на которой мне 24 года, и я стою на церемонии награждения. По правую руку – Петер Штайн, по левую – Пина Бауш с тем же самым призом. Сейчас я понимаю, что это вообще уникально, а тогда я думал, что так и должно быть.
 
Приходится соревноваться с собой прошлым?
 
– Я даже не знаю, хорошо это или нет, но планка сразу была поднята так высоко, что никак нельзя было ее опустить. Някрошюс говорил, что режиссура – это не спринт, а кросс: надо бежать долгую дистанцию. И теперь по себе знаю: когда стартуешь как спринтер и не можешь остановиться, это, конечно, нелегко.

  • Нравится



Самое читаемое

Читайте также


Читайте также

  • Алёна Яковлева: «Она во всём была максималистской»

    Журнал «Театрал» выпустил в свет уникальный сборник, который состоит из пятидесяти монологов известных актёров, режиссёров и драматургов,  рассказывающих о главном человеке в жизни — о маме. Эти проникновенные воспоминания не один год публиковались на страницах журнала, и теперь собраны вместе под одной обложкой. ...
  • Вениамин Смехов: «Моя родина – русский язык»

    10 августа празднует юбилей известный актер театра и кино Вениамин Смехов. Не раз он давал интервью журналистам «Театрала», и сегодня мы поздравляем любимого артиста и публикуем фрагменты из интервью разных лет.   - Вениамин Борисович, чем вы живете в «пост-таганковскую» эпоху? ...
  • Евгений Князев отмечает юбилей

    В Тульском политехническом институте Евгений Князев и не думал, что, получив специальность горного инженера, вновь будет студентом, что, окончив Театральное училище им. Щукина, вернётся сюда преподавать, а потом станет ректором Альма-матер. ...
  • Дмитрий Бертман: «Из маминого платья я вырезал кусок на занавес»

    Журнал «Театрал» выпустил в свет уникальный сборник, который состоит из пятидесяти монологов известных актёров, режиссёров и драматургов,  рассказывающих о главном человеке в жизни — о маме. Эти проникновенные воспоминания не один год публиковались на страницах журнала, и теперь собраны вместе под одной обложкой. ...
Читайте также