«Я вывел формулу: в каждом живет и Христос, и Иуда»

30 марта Павлу Хомскому исполнилось бы 95 лет

 

Немецкому писателю Жану Полю Рихтеру, чье легкое перо подарило человечеству фразу «мировая скорбь», принадлежит афоризм: «Воспоминания – это единственный рай, из которого никто не может быть изгнан». У Павла Хомского отношение к воспоминаниям было совершенно легкомысленное. Он и в 90 лет на вопрос: «Почему вы не напишете книгу?» – отвечал предельно просто и деловито: «А когда? Руки всё никак не доходят». И даже надолго попав в больницу, из которой, ему, худруку Театра им. Моссовета, к сожалению, не суждено уже было вернуться к профессии, думал о постановке «Трехгрошовой оперы», а не о биографическом издании. Но все же наш обозреватель Виктор Борзенко уговорил Павла Хомского начать работу (ее итогом стала изданная в прошлом году книга мемуаров режиссера «Я счастливый человек»). В день памяти режиссера предлагаем читателям фрагменты из его мемуаров
 
* * *
8 мая 1945 года знакомые девушки на радиоузле сказали нам, что Германия объявила о своей капитуляции и что в ночном выпуске новостей ожидается такая информация.
Мы собрались дома у Леши Ермолова, накрыли стол, ждем сообщений. Передали, что освобождена Прага. Но никакой Победы. Выпили за Прагу и разошлись. Готовлюсь ко сну и вдруг стрельба! Из окна смотрю – бегут полуодетые люди с пистолетами, с винтовками – палят в воздух.
– Что случилось?
– Победа!
Прибегает начальник нашего отряда Шереметьев:
– Срочно собираем концерт. В Горьком находится делегация иностранных офицеров. Их везут сюда. Покажете «Швейка» и мнИмотехнику.
Мнимотехника – это своего рода «развлекательный аттракцион», который мы с Агрием придумали, пародируя популярную в ту пору мнЕмотехнику (угадывание мыслей на расстоянии). Агрий сидел с завязанными глазами, а я ходил по залу и, выбирая людей, задавал вопросы. Например:
– Что на шее у этого капитана?
Агрий отвечал:
– Жена и трое детей.
Мы имели колоссальный успех. Всякий раз остроты менялись, и Шереметьев решил, что это надо повторить для делегации. Я пошел готовиться, но вдруг он говорит:
– Вернись. А ну-ка, дыхни!
Я дыхнул.
– Пьяный?
– Нет, мы выпили немножко за Победу. Но я не пьян.
– Так, мнимотехника отменяется. Не хватало еще дышать алкоголем на союзников!
– Да я все сделаю.
– Молчи! Завтра поговорим, как протрезвеешь. Иди, гримируйся в Швейка.
Ну, не надо и не надо. Отправился в клуб. Загримировался. Жду. Концерт никак не начинается и потому я открыл окошко – сижу в своем гриме на подоконнике, дышу свежим воздухом. Мимо проходят солдаты. Заметили меня:
– О, Швейк, Швейк, давай пошли с нами.
Я говорю:
– Ребята, не могу, сейчас концерт.
– Да мы сейчас скоро – туда-сюда.
Сопротивляюсь. Но что я могу сделать? Они подхватывают меня и дружно на руках несут в свою батарею. А там уже стоит ведро, из которого старшина разливает портвейн.
– О, Швейк пришел. Давай!
– Я не могу. Концерт.
Но силой заставили выпить и таким же путем доставили на окошко. А там уже слышно концерт идет. Я решил пойти посмотреть, что сейчас играют, чтобы сориентироваться.
И вот Юра Иванов, который вел конферанс, позже рассказывал мне:
– Я решил, что ты сейчас упадешь на сцену, потому что ты держался за кулису и что-то говорил.
– Я хотел узнать, когда мой номер.
– Номер? Ты на ногах не стоял.
Короче говоря, в этот самый момент за кулисами появился Шереметьев.
– Это что такое! Посмотри, в каком ты виде!
– Я сыграю.
– Какой «сыграю». Марш к себе в батарею.
Я ушел и дальше – провал. Просыпаюсь от легкого толчка. Стоит патруль с повязками:
– Арест 10 суток.
И меня за ремешок прямо в костюме Швейка и в гриме ведут на гауптвахту.
Правда, просидел я недолго. Тем же вечером организовался новый концерт, и… стало ясно, что без Швейка никак.
Впрочем, на этом мои скитания не кончились. В 1945 году сразу по окончании войны демобилизоваться и вернуться к привычной жизни было непросто. Армию распускали медленно. Нас с Агрием зачислили в артиллерийский полк, который стоял в ту пору в Гороховецких лагерях под Горьким. Про эту местность говорили: «Земли нет – один песок, людей нет – одни солдаты».
Жили в сырых землянках в лесу. Они были обклеены клеенкой, которая совершенно не спасала от влаги. На ночь укрываешься шинелью, но просыпаешься – под ногами лужа. Надо откачивать…
Единственное приличное здание на всю округу – деревянный одноэтажный клуб мест на триста. Были там и служебные помещения. В одном из них жил начальник клуба, в другое напросились мы с Агрием под благовидным предлогом, что будем готовить вечер самодеятельности. И негласно нам разрешили там жить.
Это был уже октябрь 1945 года. Концерт мы готовили к 7 ноября. Помимо нас должен был находиться в клубе дневальный, задача которого –  топить печь. И он растопил печку так, что заслонка раскалилась докрасна.
Спать легли на полу. Лагерные условия. Но все же лучше, чем в землянке. По низу идет свежий воздух. И вдруг посреди ночи я просыпаюсь и понимаю, что клуб горит (позже выяснилось, что в дымоходе были трещины и туда попали искры). Каким-то чудом уцелели сапоги, стоявшие на печке. Я их схватил и в одном белье – на улицу.
Выскочил. Следом – Агрий. Стоим. Холодно. Что делать? Даже ведра нет. Абсолютная тишина. Лес. И только слышно, как трещат охваченные огнем перекрытия.
Вдруг за спиной мужской голос:
– Кто поджег клуб?
Оборачиваемся – стоит абсолютно пьяный майор. Шатается, но твердо держит в руках пистолет, который направляет то на меня, то на Агрия.
Выстрелить ему ничего не стоит. Он ведь только и делал, что убивал. И мы, не сговариваясь, драпанули. Один направо, другой налево. Я бегу – он стреляет. Но поскольку мы с Агрием были довольно-таки тренированные, а майор все-таки грузный и пьяный, то он от нас отстал.
Благодаря выстрелам проснулся начальник клуба и дал тревогу. Военные прибежали с винтовками, решив, что тревога боевая. В конце концов, когда разобрались, все солдаты выстроились в цепочку. Стали подавать воду. Мы тоже принимали в тушении самое активное участие.  И только когда все закончилось, отправились разыскивать свои штаны и гимнастерки. Но, слава богу, нашли. Причем Агрий очень смешно нашел. Он увидел цепочку от часов и, потянув за нее, вытащил из снега свои штаны.
Под утро бредем в казарму и видим: стоит командир полка Маргулис, а рядом с ним – тот самый майор. Деваться некуда. Что будет? Пристрелит? Обвинит в поджоге? Отдаст под суд? Вдруг майор видит нас и говорит:
– Вот, никого здесь не было. Тушили кто? Я и эти два парня!

У него спьяну всё в мозгах перевернулось, конечно. Но в итоге мы совершенно неожиданно получили благодарность в полковом приказе – за мужество, проявленное в тушении пожара.

 
* * *
Работу в качестве главного режиссера в Риге я начал с постановки «Иркутской истории», хотя больше всего мне хотелось поставить штейновский «Океан». Это было новое произведение, о котором я узнал в командировке в Москве, попав на читку в исполнении автора. Пьеса мне понравилась, и я сказал Александру Петровичу, что хотел бы поставить ее в Риге. Он не возражал, но было одно условие: право первой постановки он отдал уже Николаю Охлопкову и потому все мои планы зависели исключительно от времени выхода «Океана» в Театре им. Маяковского. Я вроде как согласился на эти условия и раздобыл через завлита копию рукописи. Но режиссерский зуд – страшная вещь. В Риге я начал, конечно же, ставить спектакль, не дожидаясь премьеры Охлопкова, а Штейну для виду написал:
 – Мы ждем пьесу.
Он мне ответил дипломатично:
– Николай Павлович Охлопков приступает к постановке.
Когда выпустит – никто, ясное дело, сказать не мог. Некоторые свои спектакли Николай Павлович готовил не один сезон. Тогда я отправил еще одну телеграмму:
– Мы потихоньку начали репетировать.
И снова получил дипломатичный ответ:
– Не стоит торопиться.
Художественный руководитель Театра им. Моссовета Юрий Завадский и главный режиссер Павел Хомский в 1973 году


А у меня всё так хорошо складывается, что уже идут прогоны и на 31 декабря намечается премьера. Вдруг звонит Штейн:
– На Новый год еду в Ригу. Остановлюсь в Доме творчества. Приду посмотреть на ваши первые репетиции.
Я не решился сказать, что под Новый год у нас уже будет премьера и что по городу расклеены афиши. Директор в панике:
– Будет скандал!
Я говорю:
– Значит так: его надо встретить и отвезти в Дом творчества, а 31-го привезти в театр.
– И что?
– А там будь что будет.
Так и сделали. Перед началом спектакля я ушел за кулисы и всех предупредил:
– Меня никто не видел!
Наступает вечер. Штейна привозят в театр, он видит афишу «Океана» и багровеет:
– Где Хомский?
Директор говорит:
– Сейчас найдем!
Начался спектакль, Штейна усадили в зал с женой и сыном Петей (тогда он был еще школьником, а позже стал режиссером) и вдруг в антракте приходит директор:
– Александру Петровичу нравится!
В финале я объявил публике, что в зале находится автор пьесы. Штейн поднялся на сцену, погрозил мне пальцем: «ну, негодяй» – и отпраздновал с нами премьеру.
 
* * *
Театр русской драмы я возглавлял до 1961 года. А тогда были времена, когда репертуар, как известно, утверждался высоким начальством (сейчас это звучит, как анекдот, но в ту пору никакой радости не добавляло). Без утверждения обкома спектакль не мог выйти, потому что все зависело исключительно от него. Или, скажем, в Риге – ЦК партии Латвии.
Однажды я взял для постановки пьесу Шварца «Голый король», которая, кстати, репетировалась в «Современнике», но еще не шла (мы почти одновременно выпускали). И ко мне на премьеру приехали Олег Ефремов и композитор Эдуард Колмановский. Мы ведь были единственным театром за пределами Москвы, который в то время осуществил эту постановку и мне это, кстати, далось необычайно трудно.

Пока шли репетиции, всё складывалось хорошо. Но едва настало время прогонов, один человек мне сказал, что там наверху уже намерены закрыть спектакль, усмотрев в пьесе какие-то двусмысленные ассоциации. И, надо сказать, что внутренне я приготовился к этой участи.


В самом деле, буквально за несколько минут до начала генеральной репетиции в театре появилась комиссия (человек семь-восемь), состоявшая из представителей ЦК партии, горкома, профсоюза, комитета по делам искусств и т.д. Ну, цель их визита ясна, но я все же решил немного схитрить:
– Что-то случилось? – обратился я к ним.
– Нет, нет, Павел Осипович, не волнуйтесь, мы просто хотим познакомиться с вашей новой работой, просто посмотреть, это чисто рабочий момент…
– Обычно для комиссий устраивается отдельный показ.
– Да, но, понимаете, хотелось бы сейчас…
– Ну, хорошо.
Сергей Юрский, Павел Хомский и Евгений Стеблов на репетиции спектакля "Фома Опискин"



Оставалось только погасить свет, открыть занавес и играть. Но я-то понимал, что если я проведу генеральную репетицию, то они мне здесь на месте этот спектакль закроют.
И вот режиссерская фантазия должна подсказать, что сделать для того, чтобы и не поссориться с ними сейчас, и не показать им спектакля, где уже многое готово. А спектакль у меня начинался с того, что стоит памятник королю и мимо него парадным маршем проходят действующие лица. Даю команду:
– Начинаем!
Музыка гремит, марш Колмановского. Стоит памятник. Причем монумент был сделан из резины. Когда мальчишки кидали в него камни, то рабочий сцены незаметно вынимал затычку, воздух выходил и памятник сдувался, превращаясь в тряпку. Такой был символ. Маршем идут мои действующие лица и в разгар этого марша, когда там половина примерно прошла, я говорю:
– Сто-о-оп, сто-о-оп! Не стой ноги! Всё сначала!
Полное недоумение, потому что генеральная репетиция, да еще сидят чужие люди. Артисты начинают всё сначала, на это уходит пять-семь минут, в середине марша я снова кричу:
– Сто-о-оп! Нет! Не правильно!
Придираюсь к одному из артистов:
– Почему ты делаешь всё не так, как мы репетировали!
Он на меня смотрит как на сумасшедшего, но в присутствии посторонних сказать ничего не может. Я с ним спорю, показываю, призываю всех посмотреть. Даю команду и опять останавливаю. Делаю замечания долго, страшно тяну время в надежде, что комиссия утратит к нам интерес. Короче говоря, это начало я повторил 16 раз, на что ушел час с лишним. И вот когда я в шестнадцатый раз закричал:
– Стоп, стоп, еще раз, – ко мне подошел кто-то из представителей этой комиссии и сказал:
– Павел Осипович, мы понимаем, что у вас рабочий момент. Мы в другой раз.
– Да, да, конечно, вот видите, не ладится у нас ничего.
И они ушли. И благодаря этому мы сыграли премьеру. Хотя когда мы поехали на гастроли в Сталинград, нам все же запретили везти этот спектакль.
 
* * *
В 1961 году я переехал в Ленинград – мне предложили возглавить Ленинградский театр им. Ленинского комсомола. А в ту пору порядок утверждения на должность был такой: сначала тебя назначают и.о., а затем вызывают на заседание бюро Обкома, где и решают дальнейшую судьбу.
Первым секретарем Обкома был тогда Василий Толстиков (это еще до Романова, но стилистика руководства – почти такая же). Меня вызвали, я приехал, как полагалось, с инструктором райкома, который курировал театр, и какое-то время мы с ним ожидали нашей очереди за дверью. Наконец пригласили в зал заседаний («рассматривается вопрос о назначении Хомского в Театр им. Ленинского комсомола»). Захожу и вдруг замечаю, что всё пространство этого зала удивительным «срежиссировано» – тут все продумано до мелочей. Чиновники сидят за длинным столом, над которым буквой «Т» чуть возвышается стол Толстикова. Он сидит как бы немножечко выше других, а подчиненные сидят вдоль длинного стола не по периметру, а «елочкой». Первая мысль: «Совещаться в таком положении довольно некомфортно, но, видимо, приходится терпеть».
Секретарь бюро обозначает повестку, зачитывает мою характеристику. Я смотрю на лица и понимаю, что собрались люди, совершенно не сведущие в вопросах театра. Длинный перечень моих постановок и перечисление заслуг не говорит им ни о чем.
Но Толстиков должен вести заседание. Он говорит:
– Давайте, товарищи, у кого какие вопросы?
Тишина. Тогда инструктор просит меня рассказать про мои ближайшие планы. Я говорю, что работаю сейчас с Верой Федоровной Пановой над ее новой пьесой «Как поживаешь, парень?»
Опять пауза. Сидят технари, им всё это до лампочки. Тогда Толстиков говорит:
– Ну, хорошо. А как бытовые вопросы? Что с жильем?
Совершенно неожиданный для меня вопрос.
Леонид Зорин и Павел Хомский



Я говорю, что живу в общежитии с женой и маленькой дочкой (Наталья родилась в 1959 году). Толстиков тут же:
– Как в общежитии?
Инструктор, который со мной вошел, забеспокоился:
– Да, товарищ Хомский только недавно приехал. Мы обязательно будем думать про улучшение его жилищных условий.
Тогда Толстиков обращается к председателю Ленсовета:
– Товарищ Смирнов!
Тот поднимается в согбенной позе, откляченная задница. Со стороны картина очень смешная.
– Товарищ Смирнов, сколько у нас в городе главных режиссеров?
Пауза. Чиновник не знает, ему подсказывают: двенадцать (я, на самом деле, не знаю, сколько их было тогда).
– Так что же это мы, – продолжает Толстиков, – не можем двенадцать человек обеспечить жилплощадью?
Чиновник оправдывается:
– Решаем вопрос, Василий Сергеевич.
– Долго решаете.
И уже обратившись ко мне:
– Значит так, товарищ Хомский, ваша кандидатура рассмотрена. Мы желаем успехов в новой должности. Будете это... молодежный театр... воспитывать... Какие предложения? Утвердить? Товарищ Хомский, мы вас утверждаем. Всего доброго.
От момента, когда он сказал: «Долго решаете», – до того, как я вышел в приемную, прошло, ну, наверное, минут 5-7, не больше. Но ко мне тут же бросается секретарша:
– Подождите, не уходите. Вам из театра звонил главный администратор. Очень важно, чтобы вы посидели у телефона – дождались ее звонка.
Ну, ладно. Сажусь. А у нас главным администратором была такая боевая женщина Лариса. И тут же – звонок.
– Павел Осипович, пожалуйста, посидите в приемной, никуда не уходите.
– Я не могу. У меня репетиция, я еду в театр.
– Нет, нет, нет, репетицию мы уже отменили, я еду за вами.
– Что случилось? Зачем?
– У меня три смотровых ордера.
Признаться, я и не сразу сообразил, о чем идет речь.
– Каких ордера?
– На квартиру.
– Давайте завтра.
– Нет, нет. Мы должны сегодня же дать ответ.
И меня везут по трем адресам. Я смотрю и выбираю трехкомнатную квартиру на Московском проспекте (моя дочь Наталья и сейчас там живет).
 
* * *
Для меня знакомство с рок-оперой как жанром началось в 1973 году на Бродвее, когда я уже работал в Москве – в Театре им. Моссовета. Тогда поездки за границу носили полутуристический, полуделовой характер и каждая из них обставлялась очень сложным инструктажем, особыми требованиями: кого-то выпускали, кого-то не выпускали. Но мне помог ТЮЗ, благодаря которому я отправился в США – на ассамблею международной организации детского и молодежного театра АССИТЕЖ.
Это было, конечно, событие гигантское для нас. И когда мы (то есть советская делегация) приехали в Америку, то встал вопрос о культурной программе. Гид сказал, что на программу у нас предусмотрено по 15 долларов на человека. На эти деньги можно было пойти, например, в Вашингтоне в мюзик-холл «Радио-сити». Но мы отказались, поскольку мечта была попасть на Бродвей. А в это время у нас уже прошли материалы о том, что в США есть такая рок-опера «Иисус Христос суперзвезда», наделавшая немало шуму.
В общем, гид не возражал нашим намерениям (в самом деле, какая ему разница), но когда мы приехали в Нью-Йорк и пошли на Бродвей, то оказалось, что билеты достать невозможно, хотя спектакль идет уже третий год.
Я спросил у гида:
– Скажите, а можно ли что-то предпринять?
– Не знаю. Единственный выход, я думаю, обратиться к продюсеру…
В гостях у Виктора Астафьева: Валентин Школьников, Евгений Стеблов, Виктор Астафьев, Павел Хомский



И мы настояли на том, чтобы продюсер нас принял. Была интереснейшая встреча, и в какой-то момент я от имени нашей группы сказал, что мы очень хотели бы попасть на спектакль, поскольку читали о нем еще в Москве. На лице продюсера проступила улыбка радушного хозяина, и он ответил:
– Москва! Великая театральная столица! Я сделаю вам лучшие места в первых рядах.
Мы в ужасе переглядываемся, поскольку первые места стоят 70-80 долларов, а у нас всего 15, положение неловкое. Но я быстро нашелся:
– Вы знаете, мы вам очень благодарны, но дело в том, что мы профессионалы и нас интересует не только то, что творится на сцене – нас интересует и то, что происходит в зрительном зале. Нам очень важна реакция зрителей. В первых рядах у вас сидят дамы в мехах и мужчины в смокингах, но в Советском Союзе такой публики нет. Наш зритель тот, который сидит у вас на галерке и потому, если можете, устройте нам, пожалуйста, билеты в конце зрительного зала.
Ему, как ни странно, это понравилось. Он похлопал меня по плечу и сказал переводчику:
– Это деловой человек. Хорошо, я сделаю дальние места.
И мы, радостные, распрощались.
В антракте я попросил администратора провести меня за кулисы – посмотреть, как всё устроено. И это действительно произвело впечатление. Я даже пластинку оттуда привез, которую первым делом по возвращении решил продемонстрировать в МТЮЗе. Радист включал музыку, а я комментировал сюжет.
Прошел день или два – вдруг мне звонят из другого театра:
– Паш, ну, приди расскажи…
Всем хотелось послушать. Тогда это было в новинку, и о записях рок-оперы никто, понятно, не мог и мечтать. Отправился туда – рассказал, включил пластинку. Следом звонят из третьего театра, но одновременно с этим у меня дома раздается звонок:
– Здравствуйте, Павел Осипович, это говорит Владимир Иванович.
А в каждом театре был свой Владимир Иванович и главный режиссер (а я был главным режиссером) и директор знали, кто курирует наш театр по линии комитета государственной безопасности, потому что он время от времени заходил, о чем-то справлялся или задавал какие-то неожиданные вопросы…
Так вот, наш Владимир Иванович звонит и говорит:
– Вы приехали? Как поездка?
И я понимаю, что это не просто так.
– Хотелось бы с вами повидаться.
– Ну, пожалуйста, я с утра буду в театре.
– Нет. Зайдите вы. У вас ведь завтра запись на радио, на Качалова?
Он откуда-то это знал! Я говорю:
– Да.
– И у вас смена кончается в 6 часов?
– Верно.
– Ну вот, а мы как раз там рядом – на улице Наташи Качуевской. Дом на углу знаете?
– Да, но там нет никакой вывески.
– А вы заходите смело.
Как договорились, после радио иду на улицу Наташи Качуевской, угловой домик (сейчас его уже нет), дергаю за ручку, открывается дверь и за ней оказывается еще одна дверь, на которой прикреплена основательная вывеска «Краснопресненский районный комитет государственной безопасности». Я звоню, он мне открывает – приглашает в кабинет (под потолком висит, разумеется, портрет Дзержинского).
– Ну, как вы съездили?
– Хорошо.
Коротко рассказал, но понимаю, что вызвали меня сюда не за этим. Наконец, Владимир Иванович говорит:
– Всё бы хорошо, но зачем же вы, Павел Осипович, пропагандируете буржуазное искусство?
– В каком смысле?
– Привезли пластинку, читаете лекции…
Я чуть не вскипел. Это не лекции! И как бы не старался держать себя в руках, все равно оправдывался и убеждал гэбиста в исключительно добрых помыслах и желании поделиться с коллегами увиденным. Короче говоря, тогда – в застойное брежневское время, по которому сегодня почему-то многие скучают – нельзя было даже представить, что «Иисус Христос» будет однажды поставлен в нашей стране.  
Но шло время. Наступила перестройка и очень робко прозвучала эта мысль: давайте попробуем. У нас есть хорошо поющие артисты. Есть уютный зал «Под крышей» – начнем потихонечку репетировать.
Нашлись энтузиасты. Сережа Проханов (сейчас у него свой театр) работал вторым режиссером. Набрали по конкурсу пластическую группу, очень сильную по тем временам. И так мы стали шаг за шагом осваивать непривычный жанр.
Когда пришло время разучивать ведущие партии, мы поняли, что «Под крышей» нам слишком тесно и перешли на Большую сцену, где 12 июля 1990 года и состоялась премьера.
 
* * *
После премьеры мне говорили:
– Павел Осипович, пройдет один или два сезона и ажиотаж утихнет.
Причины назывались разные: поменяется время, придет новая молодежь, люди перестанут ходить в театры и т.д. Между тем, эти прогнозы не подтвердились. Сейчас у меня часто спрашивают в интервью: в чем секрет? И я говорю, что никакого секрета нет: просто в основе хорошего мюзикла всегда лежит настоящая литература (кто станет оспаривать Библию и Евангелие?) и, конечно, сильный актерский состав. Правда, с годами я вывел еще одну формулу: в каждом из нас живет и Христос, как мысль о прощении, о раскаянии, и в каждом живет Иуда – частица его, и частица Марии – жертвенности. И вот если бы я сейчас переделывал мюзикл, то острее акцентировал бы эту мысль. В этом – смысл. В каждом из нас заложены все начала. Как повернется судьба – от этого зависит, что случится с этим человеком. Какое начало победит.

 
 
 
 


  • Нравится



Самое читаемое

Читайте также


Читайте также

  • Евгений Писарев: «Я приезжаю к маме — там культ меня!»

    Журнал «Театрал» продолжает публиковать главы из книги «Мамы замечательных детей», которую мы издали нынешней весной, но пока не успели широко представить читателям. Этот уникальный сборник состоит из пятидесяти монологов известных актёров, режиссёров и драматургов, которые рассказывают о главном человеке в своей жизни — о маме. ...
  • Ольга Прокофьева: «Ее силе мог позавидовать любой мужчина»

    Журнал «Театрал» продолжает публиковать главы из книги «Мамы замечательных детей», которую мы издали нынешней весной, но так и не успели широко представить читателям. Этот уникальный сборник состоит из пятидесяти монологов известных актёров, режиссёров и драматургов, которые рассказывают о главном человеке в своей жизни — о маме. ...
  • Римас Туминас: «Однажды мама меня спасла»

    Журнал «Театрал» продолжает публиковать главы из книги «Мамы замечательных детей», которую мы издали нынешней весной, но, по известным причинам, так и не успели широко представить читателям. Этот уникальный по душевности сборник состоит из пятидесяти монологов именитых актёров, режиссёров и драматургов, которые рассказывают о главном человеке в своей жизни — о маме. ...
  • Вера Васильева: «В театр сбежала от повседневности»

    Журнал «Театрал» выпустил в свет необычный сборник — 50 монологов именитых актеров, режиссеров и драматургов о любви к маме. Представить публике эту удивительную по теплоте и душевности книгу помешал всеобщий карантин, поэтому мы решили опубликовать отдельные её главы, чтобы в условиях унылой изоляции у наших читателей улучшилось настроение, и они позвонили своим близким — сказать несколько добрых слов. ...
Читайте также