В день памяти Евгения Евтушенко «Театрал» публикует его стихи

 

1 апреля 2017 года не стало великого русского поэта Евгения Евтушенко. Он был другом и автором нашего издания - много лет Евгений Александрович печатал - сначала на страницах газеты «Новые Известия», а потом журнала «Театрал» - фрагменты своей антологии «Поэт в России – больше, чем поэт» (Десять веков русской поэзии). И свой последний в жизни текст он, за несколько часов до ухода, продиктовал для «Театрала». Сегодня мы, склоняя голову в память о Поэте и друге, публикуем подборку его стихов, написанных в разные годы.
 
            
                          ***
                                    Л. Мартынову
Окно выходит в белые деревья.
Профессор долго смотрит на деревья.
Он очень долго смотрит на деревья
и очень долго мел крошит в руке.
Ведь это просто -
                правила деленья!
А он забыл их -
                  правила деленья!
Забыл -
            подумать -
                 правила деленья!
Ошибка!
                  Да!
                       Ошибка на доске!
Мы все сидим сегодня по-другому,
и слушаем и смотрим по-другому,
да и нельзя сейчас не по-другому,
и нам подсказка в этом не нужна.
Ушла жена профессора из дому.
Не знаем мы,
                   куда ушла из дому,
не знаем,
                 отчего ушла из дому,
а знаем только, что ушла она.
В костюме и немодном и неновом,-
как и всегда, немодном и неновом,-
да, как всегда, немодном и неновом,-
спускается профессор в гардероб.
Он долго по карманам ищет номер:
«Ну что такое?
        Где же этот номер?
А может быть,
      не брал у вас я номер?
Куда он делся?-
             Трет рукою лоб.-
Ах, вот он!..
      Что ж,
             как видно, я старею,
Не спорьте, тетя Маша,
                                      я старею.
И что уж тут поделаешь -
                                старею...»
Мы слышим -
дверь внизу скрипит за ним.
Окно выходит в белые деревья,
в большие и красивые деревья,
но мы сейчас глядим не на деревья,
мы молча на профессора глядим.
Уходит он,
                   сутулый,
                               неумелый,
под снегом,
                    мягко падающим в тишь.
Уже и сам он,
                 как деревья,
                                           белый,
да,
          как деревья,
                       совершенно белый,
еще немного -
                             и настолько белый,
что среди них
                    его не разглядишь.
                                               1955

Пролог
 
Я разный —
      я натруженный и праздный.
Я целе-
             и нецелесообразный.
Я весь несовместимый,
                                 неудобный,
застенчивый и наглый,
                               злой и добрый.
Я так люблю,
                         чтоб все перемежалось!
И столько всякого во мне перемешалось
от запада
                          и до востока,
от зависти
                              и до восторга!
Я знаю — вы мне скажете:
                           «Где цельность?»
О, в этом всем огромная есть ценность!
Я вам необходим.
                   Я доверху завален,
как сеном молодым
                 машина грузовая.
Лечу сквозь голоса,
сквозь ветки, свет и щебет,
и —
               бабочки
                            в глаза,
и —
          сено
                      прет
                        сквозь щели!
Да здравствуют движение и жаркость,
и жадность,
                    торжествующая жадность!
Границы мне мешают...
                                     Мне неловко
не знать Буэнос-Айреса,
                                  Нью-Йорка.
Хочу шататься, сколько надо, Лондоном,
со всеми говорить —
                         пускай на ломаном.
Мальчишкой,
                     на автобусе повисшим,
Хочу проехать утренним Парижем!
Хочу искусства разного,
                                 как я!
Пусть мне искусство не дает житья
и обступает пусть со всех сторон...
Да я и так искусством осажден.
Я в самом разном сам собой увиден.
Мне близки
                    и Есенин,
                                    и Уитмен,
и Мусоргским охваченная сцена,
и девственные линии Гогена.
Мне нравится
                   и на коньках кататься,
и, черкая пером,
                        не спать ночей.
Мне нравится
                в лицо врагу смеяться
и женщину нести через ручей.
Вгрызаюсь в книги
                        и дрова таскаю,
грущу,
                чего-то смутного ищу,
и алыми морозными кусками
арбуза августовского хрущу.
Пою и пью,
                  не думая о смерти,
раскинув руки,
                          падаю в траву,
и если я умру
                      на белом свете,
то я умру от счастья,
                                  что живу.
                                   1956

              ***
Ты спрашивала шепотом:
«А что потом?
                   А что потом?»
Постель была расстелена,
и ты была растеряна...
Но вот идешь по городу,
несешь красиво голову,
надменность рыжей челочки,
и каблучки-иголочки.
В твоих глазах -
                насмешливость,
и в них приказ -
                   не смешивать
тебя
               с той самой,
                                бывшею,
любимой
                     и любившею.
Но это -
               дело зряшное.
Ты для меня -
                                      вчерашняя,
с беспомощно забывшейся
той челочкою сбившейся.
И как себя поставишь ты,
и как считать заставишь ты,
что там другая женщина
со мной лежала шепчуще
и спрашивала шепотом:
«А что потом?
                  А что потом?»
                              1957 -1975

Заклинание
Весенней ночью думай обо мне
и летней ночью думай обо мне,
осенней ночью думай обо мне
и зимней ночью думай обо мне.
Пусть я не там с тобой, а где-то вне,
такой далекий, как в другой стране, —
на длинной и прохладной простыне
покойся, словно в море на спине,
отдавшись мягкой медленной волне,
со мной, как с морем, вся наедине.
 
Я не хочу, чтоб думала ты днем.
Пусть день перевернет все кверху дном,
окурит дымом и зальет вином,
заставит думать о совсем ином.
О чем захочешь, можешь думать днем,
а ночью — только обо мне одном.
 
Услышь сквозь паровозные свистки,
сквозь ветер, тучи рвущий на куски,
как надо мне, попавшему в тиски,
чтоб в комнате, где стены так узки,
ты жмурилась от счастья и тоски,
до боли сжав ладонями виски.
 
Молю тебя — в тишайшей тишине,
или под дождь, шумящий в вышине,
или под снег, мерцающий в окне,
уже во сне и все же не во сне —
весенней ночью думай обо мне
и летней ночью думай обо мне,
осенней ночью думай обо мне
и зимней ночью думай обо мне.
                                                   1960


                       ***
Над Бабьим Яром памятников нет.
Крутой обрыв, как грубое надгробье.
Мне страшно.
                 Мне сегодня столько лет,
как самому еврейскому народу.
 
Мне кажется сейчас -
                                      я иудей.
Вот я бреду по древнему Египту.
А вот я, на кресте распятый, гибну,
и до сих пор на мне - следы гвоздей.
Мне кажется, что Дрейфус -
                                                    это я.
Мещанство -
                  мой доносчик и судья.
Я за решеткой.
                 Я попал в кольцо.
Затравленный,
                   оплеванный,
                                        оболганный.
И дамочки с брюссельскими оборками,
визжа, зонтами тычут мне в лицо.
Мне кажется -
                        я мальчик в Белостоке.
Кровь льется, растекаясь по полам.
Бесчинствуют вожди трактирной стойки
и пахнут водкой с луком пополам.
Я, сапогом отброшенный, бессилен.
Напрасно я погромщиков молю.
Под гогот:
              «Бей жидов, спасай Россию!»-
насилует лабазник мать мою.
О, русский мой народ! -
Я знаю -
                      ты
По сущности интернационален.
Но часто те, чьи руки нечисты,
твоим чистейшим именем бряцали.
Я знаю доброту твоей земли.
Как подло,
              что, и жилочкой не дрогнув,
антисемиты пышно нарекли
себя «Союзом русского народа»!
Мне кажется -
                   я - это Анна Франк,
прозрачная,
              как веточка в апреле.
И я люблю.
                     И мне не надо фраз.
Мне надо,
          чтоб друг в друга мы смотрели.
Как мало можно видеть,
                                       обонять!
Нельзя нам листьев
                    и нельзя нам неба.
Но можно очень много -
                                        это нежно
друг друга в темной комнате обнять.
Сюда идут?
               Не бойся — это гулы
самой весны -
                   она сюда идет.
Иди ко мне.
                   Дай мне скорее губы.
Ломают дверь?
                      Нет - это ледоход...
Над Бабьим Яром шелест диких трав.
Деревья смотрят грозно,
                                       по-судейски.
Все молча здесь кричит,
и, шапку сняв,
                      я чувствую,
                                    как медленно седею.
И сам я,
                    как сплошной беззвучный крик,
над тысячами тысяч погребенных.
Я -
                каждый здесь расстрелянный старик.
Я -
                каждый здесь расстрелянный ребенок.
Ничто во мне
                    про это не забудет!
«Интернационал»
                       пусть прогремит,
когда навеки похоронен будет
последний на земле антисемит.
Еврейской крови нет в крови моей.
Но ненавистен злобой заскорузлой
я всем антисемитам,
                                   как еврей,
и потому -
                     я настоящий русский!
                                                       1961
 
Наследники Сталина
Безмолвствовал мрамор. Безмолвно мерцало стекло.
Безмолвно стоял караул, на ветру бронзовея.
А гроб чуть дымился. Дыханье из гроба текло,
когда выносили его из дверей мавзолея.
 
Гроб медленно плыл, задевая краями штыки.
Он тоже безмолвным был — тоже! — но грозно безмолвным.
Угрюмо сжимая набальзамированные кулаки,
в нём к щели глазами приник человек, притворившийся мёртвым.
 
Хотел он запомнить всех тех, кто его выносил, —
рязанских и курских молоденьких новобранцев,
чтоб как-нибудь после набраться для вылазки сил,
и встать из земли, и до них, неразумных, добраться.
 
Он что-то задумал. Он лишь отдохнуть прикорнул.
И я обращаюсь к правительству нашему с просьбою:
удвоить, утроить у этой стены караул,
чтоб Сталин не встал и со Сталиным — прошлое.
 
Мы сеяли честно. Мы честно варили металл,
и честно шагали мы, строясь в солдатские цепи.
А он нас боялся. Он, веря в великую цель, не считал,
что средства должны быть достойны величия цели.
 
Он был дальновиден. В законах борьбы умудрён,
наследников многих на шаре земном он оставил.
Мне чудится будто поставлен в гробу телефон.
Кому-то опять сообщает свои указания Сталин.
 
Куда ещё тянется провод из гроба того?
Нет, Сталин не умер. Считает он смерть поправимостью.
Мы вынесли из мавзолея его.
Но как из наследников Сталина — Сталина вынести?
 
Иные наследники розы в отставке стригут,
но втайне считают, что временна эта отставка.
Иные и Сталина даже ругают с трибун,
а сами ночами тоскуют о времени старом.
 
Наследников Сталина, видно, сегодня не зря
хватают инфаркты. Им, бывшим когда-то опорами,
не нравится время, в котором пусты лагеря,
а залы, где слушают люди стихи, переполнены.
 
Велела не быть успокоенным Родина мне.
Пусть мне говорят: «Успокойся…» — спокойным я быть не сумею.
Покуда наследники Сталина живы ещё на земле,
мне будет казаться, что Сталин — ещё в мавзолее.
                                                                                    1961

Идут белые снеги...
Идут белые снеги,
как по нитке скользя...
Жить и жить бы на свете,
но, наверно, нельзя.
 
Чьи-то души бесследно,
растворяясь вдали,
словно белые снеги,
идут в небо с земли.
 
Идут белые снеги...
И я тоже уйду.
Не печалюсь о смерти
и бессмертья не жду.
 
я не верую в чудо,
я не снег, не звезда,
и я больше не буду
никогда, никогда.
 
И я думаю, грешный,
ну, а кем же я был,
что я в жизни поспешной
больше жизни любил?
 
А любил я Россию
всею кровью, хребтом -
ее реки в разливе
и когда подо льдом,
 
дух ее пятистенок,
дух ее сосняков,
ее Пушкина, Стеньку
и ее стариков.
 
Если было несладко,
я не шибко тужил.
Пусть я прожил нескладно,
для России я жил.
 
И надеждою маюсь,
(полный тайных тревог)
что хоть малую малость
я России помог.
 
Пусть она позабудет,
про меня без труда,
только пусть она будет,
навсегда, навсегда.
 
Идут белые снеги,
как во все времена,
как при Пушкине, Стеньке
и как после меня,
 
Идут снеги большие,
аж до боли светлы,
и мои, и чужие
заметая следы.
 
Быть бессмертным не в силе,
но надежда моя:
если будет Россия,
значит, буду и я.
                           1965
 
Дай бог!
Дай бог слепцам глаза вернуть
и спины выпрямить горбатым.
Дай бог быть богом хоть чуть-чуть,
но быть нельзя чуть-чуть распятым.
 
Дай бог не вляпаться во власть
и не геройствовать подложно,
и быть богатым — но не красть,
конечно, если так возможно.
 
Дай бог быть тертым калачом,
не сожранным ничьею шайкой,
ни жертвой быть, ни палачом,
ни барином, ни попрошайкой.
 
Дай бог поменьше рваных ран,
когда идет большая драка.
Дай бог побольше разных стран,
не потеряв своей, однако.
 
Дай бог, чтобы твоя страна
тебя не пнула сапожищем.
Дай бог, чтобы твоя жена
тебя любила даже нищим.
 
Дай бог лжецам замкнуть уста,
глас божий слыша в детском крике.
Дай бог живым узреть Христа,
пусть не в мужском, так в женском лике.
 
Не крест — бескрестье мы несем,
а как сгибаемся убого.
Чтоб не извериться во всем,
Дай бог ну хоть немного Бога!
 
Дай бог всего, всего, всего
и сразу всем — чтоб не обидно...
Дай бог всего, но лишь того,
за что потом не станет стыдно.
                                              1990
 

  • Нравится



Самое читаемое

Читайте также


Читайте также

  • Большой театр прощается с настоящей легендой

    В Большом театре горе: умерла Людмила Рыбакова, главная хранительница музея, посвятившая своей редкой профессии многие десятилетия жизни. Человек неизвестный в широких кругах, она была для Большого театра настоящим ангелом-хранителем, о чем говорится в некрологе, опубликованном на сайте ГАБТа. ...
  • Александр Калягин выразил соболезнования ярославским коллегам

    В Ярославле на 78-м году жизни умерла театральный критик, историк театра, профессор Ярославского государственного театрального института Маргарита Ваняшова. В связи с этим председатель СТД Александр Калягин направил родным и коллегам Маргариты Георгиевны соболезнования. ...
  • Ушла из жизни основательница театра «Человек» Людмила Рошкован

    В Москве на 82-м году жизни скончалась актриса, создавшая в 1985 году драматический театр «Человек» Людмила Рошкован. Об этом сообщается в среду, 20 мая, на официальном сайте театра. «Людмила Романовна бессменно возглавляла наш театр на протяжении сорока трёх лет, – говорится в некрологе. ...
  • Умер режиссер Владимир Голуб

    Александринский театр понес невосполнимую утрату. На 83-м году жизни после продолжительной болезни скончался Владимир Голуб – режиссер, чья деятельность прочно была связана с этой сценой с 1987 по 2006 годы. Свой творческий путь Владимир Александрович начинал артистом в Краснодарском театре драмы им. ...
Читайте также