Дмитрий Крымов: «Понять, набравшись опыта и боли»

Об Анатолии Эфросе «Театрал» поговорил с его сыном

 

3 июля исполняется 95 лет со дня рождения выдающегося режиссера Анатолия Эфроса. Читайте о нем в интервью его сына режиссера и художника Дмитрия Крымова.

-  Дмитрий Анатольевич, какое совместное театральное переживание больше всего сблизило вас с Анатолием Васильевичем?
- Наверное, когда мы вместе смотрели спектакль Стрелера «Кампьелло». И фильм Феллини «Клоуны». А еще - «Наш городок» Уайлдера в постановке театра «Арена Стейдж» в 1973 году.  Там мы были настолько на одной волне…  И плакали вместе, и молчали вместе. Это было еще до нашего с ним первого совместного спектакля.

- Когда Анатолий Васильевич вас позвал в свой спектакль «Отелло», чем он вас заманил и увлек?
- Ничем не заманивал, мы ехали в троллейбусе, и он сказал: «Подумай над «Отелло». Я собираюсь поставить». И я начал думать и делать макет.

- Вы, наверняка, и до этого бывали у отца на репетициях?
- Да, но редко, и тогда это было просто детское любопытство. Я не «следил за процессом», за тем, как именно он это делает. Я больше следил уже за готовыми спектаклями и помногу раз их смотрел. Но как он их делает, это было вне моих интересов тогда…

- Сейчас, когда вы сами стали режиссером, что-то вспоминается из его репетиций?
- Это были очень разрозненные посещения, и я никогда, что называется, профессионально не сидел на репетициях, не смотрел с этой точки зрения. Даже странно сейчас подумать, но никогда…

- А какие из его спектаклей вы смотрели много раз?
- Из того, что я очень хорошо помню - в Ленкоме Радзинского «Снимается кино» и «104 страницы про любовь», «День свадьбы», «Мольер», «Мой бедный Марат»… На Бронной  - «Обольститель Колобашкин»  тоже Радзинского, «Ромео и Джульетта», «Женитьба»… В общем, почти все я смотрел по многу раз. Хуже помню «Платона Кречета» или «Ситуацию». Но очень многие спектакли просто стоят перед глазами.

- В общении между вами была большая дистанция, когда вы были ребенком? Что-то изменилось, когда вы стали вместе делать спектакли?
-  Наверное, была дистанция. Он был человеком, не рвущимся внешне к общению, но у нас была какая-то молчаливая связь. Мы с ним могли молчать вдвоем, даже если мы  молчали о разном. Нам было хорошо рядом. Так было и до того, как мы стали работать, так и после. Правда «включился» некоторый нерв, потому что у меня долго ничего не получалось с этим «Отелло», и это было довольно трудно. Но это не касалось наших личных отношений. В них ничего не менялось.

- Ставил ли он вам во время работы над «Отелло» какие-то задачи?
- Не то, чтобы «ставил». Он это делал как-то играючи, потому что, наверное, был уверен, что так или иначе мы выплывем. А у меня же это была первая работа и опасность «утонуть» была для меня очень реальной. Я же не знал смогу я или нет? И у меня был этот страх не умеющего человека перед тем, что, может быть, не получится. А у него такого страха не было, наверное, он думал, что если я сам не справлюсь, то он мне поможет и подскажет что-то.  На пятом курсе «Отелло» стал моей дипломной работой. Хотя задачи, которые он ставил, для меня были неподъемные…
Когда делали «Отелло», он начертил мне на бумажке какую-то схему и говорит: «Давай так». А я всё умничал и пытался из этого выкрутиться, мне не хотелось делать так, как он предлагал, я же все-таки считал себя каким-никаким, но художником. Поэтому хотел что-то свое делать, но свое как-то не получалось по тем или иным причинам. Ну, как гол не может забить мальчик, когда на воротах стоит Яшин, он все равно все мячи берет. А гол забить нужно.

- Вы с ним спорили?
- На «Отелло» - нет, я просто пытался понять и не понимал. Конечно, было трудно.  У него были очень сложные критерии и очень ясное видение, что ему нужно. И не имело смысла, как я сейчас понимаю, сильно выходить за пределы этого представления, потому что он не просто предлагал какую-то физическую оболочку оформления, а это был строй спектакля. И надо было уловить, увидеть за этими иногда такими легкими словами то, что за ними «железно» стояло. У него был опыт, у меня же не было ни ориентиров, ни опыта… А у него было какое-то ангельское терпение ко мне, у меня такого нету по отношению к моим студентам, я хочу, чтоб они сразу делали хорошо. А тогда я не знал, что такое хорошо и что такое плохо. Он говорил: «Ну, еще подумай, еще подумай». Но каких-то общих разговоров, как я веду сейчас с моими ребятами, у нас не было. Я как бы из воздуха должен был хватать что-то…  Я хотел, чтоб получилось все сразу, а он, наверное, считал, что я должен еще набраться терпения. Разгадки, почему все это именно так происходило, у меня нет. «Еще подумай, еще подумай», «Нет, это молодежный прием», а мне было шестнадцать или семнадцать лет, и я в этом не видел ничего плохого… А он был уже на другом витке, даже на пяти следующих витках, ему хотелось чего-то другого. Света, наверное, и гармонии. Такое обреченное желание света.

- Жалеете, что он не увидел ваших спектаклей?
- Конечно, безумно жалею. У него был ученик - болгарский режиссер Младен Киселов, с которым я тоже делал как художник несколько спектаклей. Он потом жил в Америке, иногда мы встречались здесь или где-то еще.  И мне так важно было показать ему спектакли, услышать, что он скажет, потому что это «почти папа»… Папы тогда давно уже не было, но это приближало меня к ответу на вопрос «что бы папа сказал, глядя на мои работы». Мне было не просто интересно, а необходимо узнать, что он думает по этому поводу. Он был очень талантливый режиссер и у них были одни точки отчета, одни критерии оценок.  Мне всегда было очень важно, что он скажет. А если бы папа посмотрел, так вообще…

- У нас или за рубежом есть режиссеры-ученики Эфроса?
- Их уже не так много осталось. Собственно, только двое. Мара Кимеле работает в Рижском театре, она - педагог Алвиса Херманиса, так что он, по существу, папин «внук» по творческой линии… И в Таллинне – Инго Нормет.
А если бы папа посмотрел мои спектакли, то… Мне было бы очень страшно. Может быть, после этого нужно было бы и закончить этим заниматься… Но я бы ему безусловно поверил, что бы он ни сказал.

- Вы не ощущаете его сейчас, как своего ровесника?
- Нет, я не ощущаю.  Для меня он старше, конечно.  Это что-то парадоксальное, что я теперь старше его. Это - факт, но это неправда.

- В своей книжке он сравнил законы, которым он следует в театре, с музыкой Шостаковича. Когда вы делали спектакль по музыке Шостаковича, можно сказать, что это было эхо его отношения?
- Наверное, эхо. Как может быть иначе? В себе мне трудно так разобраться, да я не хочу. Но от него огромное количество всего во мне. Вообще заложен фундамент представления о том, что такое хорошо и что такое плохо, кроме просто конкретной любви к певцам или к какой-то музыке, или к какому-то кино, или к театральным режиссерам. Это такое не сдвигаемое во мне плато. Но, конечно, это – он. И главное воспоминание про его спектакли — какой-то такой «дым», который в тебя входит и который становится твоими чувствами.

- Я подумала, что, может быть, вы стали ставить спектакли, когда вам стало не хватать этого воздуха, который был в его работах…
- Именно так. Я подумал: «Неужели это нельзя сделать? Просто руками поводить, и это возникнет. Он же как-то это делал!» Помните, в «Андрее Рублеве» есть сюжет про парня, которого сыграл Бурляев? Который колокол отлил, а потом оказалось, что отец-то ему не оставил секрета… Колокол он отлил, потому что была единственная возможность спастись - сказать «Я умею».

- В каком-то смысле об этом же Цветаева говорила, что надо писать только те книги, от отсутствия которых страдаешь, свои настольные…
- Да-да. Я же в первые спектакли именно поэтому позвал Волкова и Яковлеву, чтобы связать. Я буквально старался делать то, что Гамлет хотел сделать — связать два века «вывихнувшихся друг из друга».

- У вас получилось?
- Тогда с точки зрения искусства, наверное, не получилось. А в виде попытки — безусловно, отчаянной попытки. Но ее так, наверное, никто не воспринял, просто приняли, как баловство какого-то мальчика, который, правда, уже не мальчик, но тем не менее…  А потом, я думаю, да, получилось.  Когда я вижу, как после моих спектаклей люди выходят с вот такими, особыми, лицами, я думаю, что мне это удалось, честно говоря.

- Я, к сожалению, не видела спектакли Анатолия Васильевича, но много слышала от людей о том, какими они выходили после его спектаклей…
- Да, это было настоящее чистое переживание. И отголоски этого я не всегда, но часто вижу на лицах людей после моих спектаклей. Когда на какое-то время нереальность становится более важной, чем реальность.

- Трудно было существовать в его системе координат - на такой высоте -  в работе и в жизни?
- В жизни – нет. В работе, когда ты сам делаешь что-то в его системе координат, мне было очень трудно, я уже это описал на примере «Отелло». Наверное, и молодым актерам тоже было трудно. Эти критерии и желания можно понять, только набравшись опыта и боли.

  • Нравится



Самое читаемое

Читайте также


Читайте также

  • Анна Дворжецкая: «Меня никогда не ставили в угол»

    Журнал «Театрал» выпустил в свет уникальный сборник, который состоит из пятидесяти монологов известных актёров, режиссёров и драматургов,  рассказывающих о главном человеке в жизни — о маме. Эти проникновенные воспоминания не один год публиковались на страницах журнала, и теперь собраны вместе под одной обложкой. ...
  • Наталья Наумова: «Мы с мамой — подруги»

    Журнал «Театрал» выпустил в свет уникальный сборник, который состоит из пятидесяти монологов известных актёров, режиссёров и драматургов,  рассказывающих о главном человеке в жизни — о маме. Эти проникновенные воспоминания не один год публиковались на страницах журнала, и теперь собраны вместе под одной обложкой. ...
  • Нарисованный театр Рузанны Мовсесян

    Когда театр не может пригласить вас к себе, он неожиданно является к вам в виде книги. Это буквально на наших глазах придумывает и талантливо воплощает режиссер Рузанна Мовсесян. И, конечно, это наш Пушкин и, конечно, это наш «Евгений Онегин», но довольно необычный – «Роман в стишках и в картинках». ...
  • Владимир Войнович: «У нас в семье не отмечались праздники»

    Журнал «Театрал» выпустил в свет уникальный сборник, который состоит из пятидесяти монологов известных актёров, режиссёров и драматургов,  рассказывающих о главном человеке в жизни — о маме. Эти проникновенные воспоминания не один год публиковались на страницах журнала, и теперь собраны вместе под одной обложкой. ...
Читайте также