Александр Молочников: «Кто сказал, что Треплев — это не молодой Серебренников?»

 

1 июля в Большом театре состоится премьера балета «Чайка» по пьесе Чехова. Режиссёр-постановщик Александр Молочников рассказал «Театралу» о предстоящем спектакле: какие герои для него главные, насколько сложно сделать известный материал по-новому и кому будет интересна «Чайка», не теряющая актуальность и по сей день.
 
— Вы впервые ставите балет, но не ищите легких путей и вместо проверенного балетного «материала» беретесь за «Чайку». Это что — вызов самому себе, поклонникам балета или театральным критикам?
— Это было предложение Юры Посохова и Большого. Когда оно поступило, даже не возникло мысли отказаться. До этого я ставил «Чайку» как драматический спектакль в МХТ сразу после смерти Олега Павловича Табакова. Там был очень хороший состав: Станислав Любшин, Юрий Стоянов, Семён Трескунов, Роза Хайруллина, Дарья Юрская, но в театре сменилось руководство и спектакль поставить не удалось. Несколько месяцев мы пытались реализовать эту задумку в других театрах, но, к сожалению, всё это сошло на нет. Зато сейчас нереализованное в драме перекочевало в балет. Это скорее вызов самому себе, чем поклонникам балета и критикам. Просто было что исследовать в этой самой, пожалуй, затасканной пьесе и теперь наконец-то появилась возможность.
 
— В чем для вас актуальность «Чайки» сегодня, во времена тик-токов и онлайнов?
— В этой пьесе заложен серьёзный разговор об искусстве, противостояние матери и сына, борьба консерватизма и авангарда (не люблю это слово, но назовем это так). Этот разговор будет актуален всегда. Балет открывает очень интересные способы выражения этой войны — телом. Конечно, это эксперимент. Театр Треплева — этот театр в театре — может радикально отличаться от всего остального действа. Надеюсь, нам удалось это реализовать. Интересно ли это тиктокерам? Откровенно говоря, вряд ли, но молодые люди сегодня — это не только тиктокеры.
 
В пьесе есть вопросы, на которые, глядя множество «Чаек», я никогда не получал ответа: Треплев талантлив или нет? Аркадина на данный момент успешная актриса или её успех только в Харькове? Вышел прекрасный «Костик» Крымова, это гениальный, пожалуй, спектакль, у него Треплев и Аркадина, как художники — не талантливы. Это взгляд. Думаю, возможны разные взгляды. А кто сказал, что  Треплев — это не молодой Серебренников? Молодой Ян Фабр? Молодой Вим Вандекейбус?  Почему Аркадина — это не Мэрил Стрип? Изабель Юппер? Светлана Захарова? Мне интереснее сделать про талантливых. И Захарова  в роли Аркадиной будет изумительна, в этом у меня сомнения нет, моей заслуги в этом, кстати, тоже в общем-то нет. Перформанс Треплева не должен проигрывать, он должен соответствовать её уровню, тут необходимо поучаствовать и мне, помочь режиссеру Треплеву. Посмотрим, что получится…
 
— Какую трансформацию претерпевают чеховские герои в Вашей постановке и почему они должны быть интересны сегодняшнему зрителю?
Аркадина с Тригориным трансформации не проходят. Они представляют консервативное (в хорошем смысле этого слова) направление в искусстве. На то оно и консервативное, что оно не трансформируется. Аркадина и в начале, и в конце пьесы — актриса, она любит собственное совершенство. А вот Треплев проходит  серьёзный путь — от человека, ищущего радикальную, провокативную форму, которая нанесла бы пощёчину консерватизму и маме в том числе, он приходит к  попытке вписаться в мейн стрим, а после осознанию безысходности, отсутствия собственного места в мире.
 
— То есть, для Вас главные герои — это Аркадина и Треплев?
— Конечно. Но Нина — очень важный триггер этой линии. Это провинциальная девочка, каких много (хотя большая часть, конечно, вырастает Полинами Андреевнами). Нины Заречные стремятся покорить Москву, но их шпильки застревают в московской брусчатке. Из-за этой глупой в общем-то, максималистской влюбленности, Треплев ломается, как художник. Маша — совсем редкий тип. Она устроена сложнее. Маша остаётся носителем треплевского искусства. Её жизнь — это творческий поиск Треплева. Как только этот поиск заканчивается, она умирает. Её существование в четвёртом действии — это как существование артистов в театре, где умер худрук.
 
— Возвращаясь к тик-токерам, спрошу: уверены ли вы, что ваши герои Чехова могут сегодня быть интересными молодому поколению?
— Повторюсь, передовому молодому поколению это будет интересно. Если бы я «Чайку» всё-таки делал в драме, мне было бы интересно представить Тригорина тик-токером, у нас была такая мысль в МХТ, такой 17ти-летний парень, уставший от успеха, славы и даже женщин, очень сегодняшний образ. Тригорин, как свиноматка, вынужден каждый день выдавать контент. Его монолог — квинтессенция пошлости. Это очень тик-токерский монолог. А когда-то он бегал, обивал пороги редакций (пытался произвести впечатление в Инстаграме и тд).
 
— Среди нынешних зрителей немало и тех, кто пьесы Чехова не читал, сумеют ли они понять без слов, почему эту драму Чехов считал комедией?
— Это вообще не будет комедией. Другое дело, что там будут лёгкие куски. Я надеюсь, что постановка вообще будет живой. Не получилось у нас смешно, да и задачи не было. Интереснее передать контраст разной хореографии Треплева и Аркадиной. Как Константин Гаврилыч из своей пластики переходит в тригоринскую. Но танцует ли Аркадина академично, а Треплев современно — в их пластике угадывается почерк Юры Посохова. Мне казалось изначально, что разница будет очевиднее, но  Юра  очень точно знает, чего хочет и спектаклю это, пожалуй, предаст цельности.
 
— Вы не очень высокого мнения об уровне нынешней критики, и после «Бульбы» на Малой Бронной не скрывали своего разочарования качеством, да и количеством рецензий. Какой реакции вы ожидаете теперь и не опасаетесь ли жестких нелицеприятных оценок?
— Я думаю, что критика полетит со всех сторон — и от балетных, и от знатоков «Чайки», и от авангардистов, которые ждут революции в балете, а у нас её нет.
 
— Представим чисто гипотетически, что Чехов на денёк вдруг вернулся в нашу жизнь, что бы он сказал о вашем балете?
— Хороший вопрос. Я вообще часто представляю, как классики приходят на спектакли по своим произведениям: Достоевский — на Богомолова, Шекспир — на Бутусова, Данте — на Някрошюса. Мне очень сложно говорить о спектакле, который ещё не вышел. Потом, Чехов очень разный в разном возрасте (если верить Рэйфилду, например). Если балет будет живым и страстным, думаю, ему было бы интересно. Да он бы обалдел, что это вообще кто-то удумал станцевать. Немного отклоняясь от вопроса, скажу, что у «Чайки» есть балетная предыстория: спектакль Майи Плисецкой и постановка Ноймайера. За наш балет мне не стыдно, потому что он не похож на предыдущие. Если «Чайка» в Большом сложится, то это будет чем-то новым в балетной истории этой пьесы.
 
— Для Вас это не первый опыт переосмысления классики. Что главное для режиссёра, который ставит общеизвестный материал, многократно поставленный ведущими мастерами, и пытается это сделать по-новому? Это спор с ними, с собой или со временем?
— Это мучительно! Ты всё время думаешь, как бы не повторить эти чеховские штампы: Нину в черном в четвертом действии, Машу в чёрном в первой сцене и Тригорина с удочкой… А может быть, где-то и не бояться этих штампов, а поместить их в другой контекст, не уходя от первоисточника. Но это гениальная пьеса! Мне интересно посмотреть на Треплева как на акциониста. Увидим, насколько это получилось выразить. Перфоманс Треплева, убийство чайки, попытка самоубийства и его финальное самоубийство — это четыре спектакля, акции, акта творчества.
 
— В Большом у Вас уже был опыт постановки оперы. Почему вы не стали развивать свой успех на этом же поприще, а по сути начали с нуля?
— «Чайка» в жанре оперы — это какой-то ужас. Хотя всё возможно! Но в любом случае мне предложили поставить именно балет. Предложили бы оперу — мы бы сочиняли оперу.
 
— Вы довольно стремительно меняете амплуа и форматы: актер, режиссер, драма, кино, опера, балет… Это что — поиски себя, своей аудитории или точки опоры, с которой хотелось бы повлиять на мир?
— Актёр я всё реже. У каждого вида деятельности есть своя серьёзная специфика, но менять амплуа несложно — гораздо сложнее поставить что-нибудь стоящее. По большому счёту ты занимаешься одним и тем же — исследуешь человека, природу, время, пространство, историю.  Может быть, исследование человека не модно, но мне это все еще интереснее всего. Мне очень нравятся спектакли Кастеллуччи, где человеческой истории вообще нет — это просто взгляд на человека как на абстрактную единицу. В некоторых его спектаклях нет раскрытия артиста. Мы не запоминаем актёров — мы запоминаем самого Кастеллуччи. Но в данный момент мне нравится давать возможность сильному артисту раскрыться по-новому. Сейчас мы с Ксенией Кутеповой, Владимиром Вдовиченковым, Екатериной Варнава, Светланой Ходченковой, Мариной Орёл и артистами театра на Бронной ставим «Безотцовщину» — тоже чеховскую пьесу. Интересно возиться с талантливыми артистами с утра до ночи, искать их новые краски.
 
— Было бы странно любить работать со слабыми артистами.
— Но есть же педагоги, которые любят работать со студентами. Мне пока это сложно. Как-то пытался поставить отрывок (одну сцену) на курсе Хейфеца в ГИТИСе. Мы репетировали полгода, но ничего не получилось. А за следующие полгода сделали спектакль «19.14» в МХТ — это было гораздо проще.
 
— И всё-таки ваша смена амплуа — это поиски себя, своей аудитории или точки опоры, с которой хотелось бы повлиять на мир?
— Я просто интересно провожу время. Отказываюсь от того, что не привлекает, как режиссёра. Пока что, к счастью, это получается. Ещё ни разу не было, чтобы взял большой проект и мне было бы скучно. С ужасом смотрю на некоторых режиссёров, которым за 60, они вынуждены ставить спектакль каждые полгода, потому что это их зарплата, иначе им просто не на что будет есть! Пока удается быть в постоянном ощущении эксперимента, риска, отсутствии рутины. Поступило предложение поставить оперу — поставил, предложили балет — сделал балет, кино — кино. Конечно, очень часто, это не предложение, а собственная инициатива, возможности реализации которой долго и нудно добываются, например, поиск денег на картину. Каждый раз ощущение, как у героя Бурляева в Андрее Рублеве — «А ударит ли колокол?». Это всё некий единый путь, конечно, поиск своего языка. Пока он не найден.
 
— Как Вы думаете, почему именно чайка стала символом МХТ, театра, который в Вашей судьбе сыграл немалую роль? И может ли она стать для вас птицей удачи?
— Ну, все мы знаем историю, как «Чайка» принесла МХТ первый грандиозный успех. Про себя не знаю. Мне в любом случае будет интересно вернуться к этой пьесе. Причём не в ближайшее время. Не всё из задуманного реализовано. Было бы интересно поставить «Чайку» за границей, не в России.
 
— Почему за границей?
— Потому что там «Чайка» не так так замылена. Хочется слышать «Masha, why are you wearing black»? Или эту же фразу на итальянском, на немецком. От фразы «Маша, почему Вы в чёрном?» уже повеситься можно! Я понимаю Крымова, который эту линию просто убрал.
 
— Вам хотелось бы поставить «Чайку» в драме?
— Почему? Не обязательно. Может быть, в кёрлинге.

  • Нравится



Самое читаемое

Читайте также


Читайте также

  • Худруки московских театров – к 60-летию Юрия Бутусова

    Спектакли Бутусова вызывают потрясение у зрителей и зависть у коллег. Артисты же, попавшие в число своих, подтвердят: он дает почувствовать себя свободным. «С ним никогда не знаешь, что будет завтра, всё может поменяться в одну секунду, и это прекрасно». ...
  • «Не может быть спасения обманом»

    «Сатирикон» показал первую премьеру сезона – «Это все она» в постановке Елены Бутенко-Райкиной. Спектакль по пьесе Андрея Иванова – это дипломная работа выпускников Высшей школы сценических искусств, которая «перебралась» в репертуар. ...
  • Нияз Игламов: «В некоторых городах театр – главное градообразующее предприятие»

    Председатель жюри Международного фестиваля камерных театральных форм «Островский FEST» – о самом проблемном для театров регионе, Центральном федеральном округе, об умении говорить с местными властями и о главных критериях оценки фестивалей. ...
  • «Во всём виновата цивилизация»

    В «Школе драматического искусства» Игорь Яцко и Мария Зайкова поставили спектакль «Сага века: битва за любовь» по одноимённому пуантилистскому роману шведской феминистки Эббы Витт-Браттстрём. Артисты играют мужа и жену, которые вместе 30 лет и за это время до смерти надоели друг другу. ...
Читайте также