Игорь Волгин: «Нельзя было сомневаться, что это голос эпохи»

К 90-летию Евгения Евтушенко

 
Я увидел его впервые, ещё будучи школьником, в 1959 году, на вечере в Литературном музее. Толпа, которую не мог вместить зал, потребовала открыть окна. Голос Евтушенко летел над Якиманкой. Нельзя было сомневаться, что это голос эпохи.

Потрясение, которое я испытал тогда, осталось на всю жизнь.
Ни одному из русских поэтов не удавалось столь естественно аккумулировать в себе всю силу гражданских страстей и всю мощь общественных упований. Евгений Евтушенко извлекал «из воздуха» то, чем было беременно время —  и воплощал это в точные поэтические формулы. Его слава была следствием не одной лишь словесной магии, но и могучего резонансного эффекта.

Для моего поколения он был символом того, ради чего стоило жить.

Он открыл не только новые возможности искусства (знаменитая евтушенковская рифма!), но и приблизил это искусство к надеждам и чаяниям обыкновенного человека.

При всём приписываемом ему эгоцентризме он был по-настоящему добр и открыт для других. Он помог очень многим, он входил в их обстоятельства, он успевал всех читать. Даже люди, не очень к нему расположенные, искали его одобрения и кичились знакомством с ним хотя бы и шапочным.

Я имел честь общаться с Евгением Евтушенко более полувека  особенно близко в последние годы. Он незаслуженно высоко ценил мои поэтические усилия и заявлял об этом публично. Как-то на конгрессе Фонда Достоевского, мы просидели всю ночь за разговорами и стихами.

Он изумлял своим нежеланием подчиняться ни возрасту, ни болезням, изумлял своей поистине неукротимой энергией.
          Иногда казалось, что он бессмертен.
 
          Жить и жить бы на свете,
          Но, наверно, нельзя…

Евгений Евтушенко неотторжим не только от русской поэзии, но от русской истории, русской трагедии, русской судьбы.

В день его 80-летия я послал ему стихи:

          Вступая в девятый десяток,
          восторгов дитя и клевет,
          ты весь от макушки до пяток
          безумного века поэт. 
 
          Пребудь же в таланте и силе,
          да славится имя твоё!
          Поэт! ты не больше России. 
          Но, впрочем, не меньше её. 
 
В случае Евтушенко это действительно так.
 
Магия этого имени или, если угодно, его победительный магнетизм намного превосходили все прочие очарования (во всяком случае, для моего поколения). Евгений Евтушенко был не только символом эпохи: он как бы воплощал собой её самою. Вернее, те головокружительные возможности, которые, казалось, лишь ждали своего часа. Порыв к обновлению, жажда справедливости, гражданские упования – всё это вдруг обрело своё выражение в звуке. Евтушенко изменил фонетическую картину позднесовестского мира. И мы не могли не внимать этому, так отвечавшему нашим историческим ожиданиям голосу.
 
Свежести! Свежести!
Хочется свежести!
Свадебнои? снежности
 и незаслеженности,
свежести мускулов,
мозга,
мазка,

 свежести музыки
и языка!

 
Шагая по улице или спускаясь в метро, я повторял строки, совпадавшие с нашим внутренним ритмом и горячившие кровь:
 
Я разный –
я натруженный и праздный.
Я целе-
и нецелесообразный.
Я весь несовместимый,
неудобный,
застенчивый и наглый,
злой и добрый.
         
Раздвоенность, рефлексия, нецельность, многосоставность – то есть всё то, что осуждалось господствующим общественным императивом, неожиданно обретало притягательность и становилось эстетической нормой. «Мальчишкой, на автобусе повисшем,// хочу проехать утренним Парижем.// Хочу шататься, сколько надо, Лондоном,// со всеми говорить хотя б на ломаном». «Шататься, сколько надо, Лондоном!» – ничего себе претензия. (И это в 1950-е!) Да: новый герой был лишён таких архитектурных украшательств, как скромность.

Что ж: это была эпоха, может быть, в чём-то и схожая с будущей перестройкой, но более чистая, наивная, исполненная ещё не сокрушённого идеализма.  

…Помню, после одного из очередных сходбищ у памятника Маяковскому (эта краткая эйфория свободы осталась в памяти века), мы с Владимиром Буковским брели по ночной Москве. Мой спутник яростно настаивал на необходимости немедленного разрушения Карфагена. Я, будучи привержен оптимистическому духу шестидесятничества, толковал о возможных альтернативах. В качестве решающего аргумента мною цитировались стихи Евтушенко. Буковский лишь саркастически усмехался.

Вспоминается, как Е.А. (он был за рулём) вёз нашу небольшую компанию на какую-то, как сейчас выразились бы, тусовку. Машина упёрлась в высокие ворота, на которых красовался огромный железный замок. Проезда, разумеется, не было. Е.А. вышел из машины и на всякий случай досадливо подёргал чугунную цепь. Замок вдруг поддался (он был не заперт) – и ворота отверзлись.

Вот так у нас всегда, – захохотал Евтушенко, – стоит только надавить!
Надо признать, это ему удавалось.

В конце жизни он очень болезненно воспринимал сплетни, роившиеся вокруг его отношений с И. Бродским. Свидетельствую: впервые это имя я услышал от Е.А. Он подсел за наш столик в ресторане ВТО и с живейшим негодованием поведал, что в Ленинграде арестован талантливый молодой поэт. И добавил, что его надо вызволять. Присутствовавший тут же Серёжа Чудаков (будущий адресат стихотворения «Памяти друга»: «Имяреку тебе…») тут же просветил нас «Рождественским романсом».

Наше общение, хотя и с долгими замедлениями, не прерывалось. Но в начале нынешнего века мы сошлись как бы вновь. Этому, как и в 1960-х, споспешествовала поэзия. Е.А. позвонил мне из Америки ночью и произнёс слова (а потом повторил их публично), которые я, может быть, жаждал услышать от него всю жизнь.
Но это уже другая история.
 
ПАМЯТИ Е.Е. 
Мы, конечно, в этом неповинны
просто в мае, в некое число
ровно на твои сороковины
всю столицу снегом занесло.
 
Как не узаконенные ГОСТом
ангелы, бегущие от стуж,
закружились хлопья над погостом,
чтоб принять ещё одну из душ.
 
Может, в рай блаженные и внидут,
протрубят архангелы отбой,
только снеги белые всё идут,
как и было сказано тобой.
 
И навек твои смежая веки,
 над страной, не ведающей нег,
идут припозднившиеся снеги,
словно первый, самый чистый снег.
                              Май 2017 г.
 


Поделиться в социальных сетях:



Читайте также

Читайте также

Самое читаемое

  • Кирилл Крок: «В культуре нельзя ничего ломать»

    Директор Театра Вахтангова прокомментировал решение региональных властей обезглавить Хабаровский ТЮЗ, уволив успешного директора Анну Якунину, которая вывела театр на первые позиции.   У меня всё не выходит из головы ситуация в Хабаровском крае, где по решению местного министра культуры была уволена с должности прекрасный, опытный директор Хабаровского ТЮЗа Анна Анатольевна Якунина и директор Хабаровской Краевой филармонии Емельянов А. ...
  • Анатолий Белый ушел из МХТ и покинул Россию

    «Да, я уехал, – написал в своих соцсетях артист. – Да, ушёл из театра и вообще отовсюду. Руководствуясь понятием профессиональной чести, дослужил, доиграл, скрипя зубами и стиснув зубы, свой 20-й сезон в родном МХТ, чтобы не подставлять театр, и вырвал его из себя с кровью». ...
  • Антон Яковлев: «Не надо сохранять театр, который был до тебя. Нужно создавать свой!»

    Окончание театрального сезона ознаменовано каскадом громких «кадровых премьер» в столичных учреждениях.  Политика слияния театральных коллективов, не оправдавшая себя, сменилась неожиданными кадровыми перестановками. ...
  • Спектакль Серебренникова «Черный монах» доступен в записи

    Спектакль Кирилла Серебренникова «Черный монах» по одноименной повести Чехова до 8 августа доступен в записи на сайте французского канала Arte, который вел прямую трансляцию спектакля. Посмотреть постановку гамбургского театра Thalia можно бесплатно. ...
Читайте также