Иван Никифорчин: «Щелкунчик» – музыка будущего»

 
В преддверии Нового года и показов балета «Щелкунчик» в Музыкальном театре Станиславского и Немировича-Данченко «Театрал» побеседовал с дирижером Иваном НИКИФОРЧИНЫМ.
 
– Иван, многие дирижеры годами мечтают о работе в Музыкальном театре Станиславского и Немировича-Данченко, а на вашу долю выпало сразу всё: и театр, и «Щелкунчик», и первоклассная команда…
Для меня счастье и большая ответственность быть дирижером-постановщиком легендарной партитуры Чайковского в этом прославленном коллективе. Предложение поступило летом этого года от директора театра, и я, не раздумывая его принял. «Щелкунчик» настоящая театральная симфония, уникальная, полная драматизма. Это сложнейшая партитура, изобилующая трудностями трансцендентного порядка. Я имею в виду не только чисто технологические моменты, но и то, что иначе как оркестровой живописью, оркестровой поэзией не назовешь…

– Признаться, мы с большим трудом нашли окно, чтобы вписаться для этой беседы в ваш напряженный график…
За премьерную неделю у меня было в течение четырех дней – четыре концерта с тремя разными оркестрами в Большом зале консерватории, Международном доме музыки и других залах, с четырьмя разными программами. Это и удовольствие, и испытание. Конечно, всякий человек утомляется. Есть грань, за которой усталость сказывается на качестве, но иногда – и это именно мой случай – непрерывный творческий марафон дает ощущение полета, эйфории. Злоупотреблять этим опасно, но я точно знаю пределы своих возможностей и пока справляюсь с подобными нагрузками…

– Вам знакомо чувство тревоги, трепета?
Конечно. Если речь идет о волнении, которое помогает, не парализует волю. Обыденный мандраж – признак неуверенности, безволия, инфантильности. Если есть четкие задачи, которые ты ставишь перед собой, перед оркестром, то твоя здоровая взволнованность передается каждому музыканту и делает его работу более осмысленной, вдохновенной. Знаете, ведь оркестрантам играть несколько дней к ряду, а иногда и по два раза в день даже такую великую партитуру, как «Щелкунчик» и всякий раз «самовозгораться» – очень трудно. Необходима поддержка. Только дирижер может ее обеспечить. Оркестр тратит себя только в том, случае, если тратит себя дирижер, это аксиома. Трепет – это не из области страхов, это отголосок твоей искренности. Я терпеть не могу исполнительских проповедей, а вот исповедь трепетна по своей природе…

– Вольно или невольно вы исполняете знаковую театральную музыку Чайковского как бы с высоты XXI века. Какое значение имеет интонация нынешнего времени в вашем прочтении?
Для меня «Щелкунчик» – это не часть какого-то историко-эстетического «изма» или музейно-антикварного измерения, а по большому счету – музыка сверхсовременная, если угодно – музыка будущего.  Я имею в виду не лексику в чистом виде, а образную палитру и ее символическую многомерность. «Щелкунчик» – и это обусловлено гением Чайковского и Гофмана – всегда будет неразгаданным и манящим – для музыкантов, хореографов, режиссеров, сценографов…

– Как Вы ищете свою интонацию, о чем спорите, о чем говорите на оркестровых репетициях?
На репетициях мы не спорим, слава Богу, это ведь не дискуссионный клуб. Мы доверяем друг другу и учимся у музыки. Хотя атмосфера поиска в коллективном музицировании, при жесточайшей дисциплине, очень важна. «Щелкунчик» – это, грубо говоря, до дыр заигранная партитура. Иной раз слушаешь в приличном театре и страшно становится – бесцветность, аморфность, крупный план, грубость, отсутствие деталей, как если бы это была конно-кавалерийская музыка из какой-нибудь «Пахиты», которая, к слову, тоже требует хоть какой-то тонкости музицирования, это ведь не цирковой бурлеск. Избавиться от конвейерных клише – важная задача, когда речь идет о таких шедеврах звукописи, как «Щелкунчик». Изначально, готовясь к премьере, я предъявлял предельно высокие требования и к себе, и к оркестру. Никаких скидок на пресловутый театральный аккомпанемент! И на концертной сцене, и в оркестровой яме эта партитура должна восприниматься во всем своем симфоническом блеске. Вообще-то в оркестровке Петр Ильич был, в отличие, скажем от Корсакова, достаточно академичным. Но именно в «Щелкунчике» явлены такие чудеса, которые на уровне звукописи всегда будут авангардными. Повторюсь, по сути, «Щелкунчик» – это музыка будущего. Настоящий оркестровый фабержизм. Я очень доволен работой оркестра. Нам удалось не только впервые за десятилетия исполнить партитуру без купюр, но – и это главное – очистить ее от какой-то заштампованности по части тембрового рельефа, тончайших штрихов и деталей, удивительной фразировки, воплощающей живое дыхание. Энтузиазм и самоотдача, с которыми работали музыканты, вызывают у меня благодарность и восторг…

– Как все это проще объяснить обычному читателю – не специалисту, не музыковеду или театроведу?
Повторюсь, в этой музыке нельзя ограничиться функциями удобного аккомпанемента. Необходимо найти идеальный баланс между сценическим действием, которое здесь и сейчас воплощается, пластическими идеями хореографа, безотносительно того, близки они тебе или нет, и самое главное – выразить абсолютную сущность музыки. Вот некоторые малоискушенные ценители прекрасного любят порассуждать о музыкальных темпах в балетных постановках. Им и в голову не приходит, что нередко эти темпы диктуются не прихотью дирижера и даже не капризами солистов на сцене, что, конечно, тоже случается, но самой сущностью, логикой той или иной хореографии. Еще меньше они задумываются о том – какая колоссальная разница существует между формальной скоростью, то есть темпом и тем, что лучше всего назвать типологией музыкального движения. Темп можно и замедлить, и ускорить без видимого ущерба для авторского, композиторского замысла и стиля, когда безукоризненно сопрягается текстурная пластика, динамика, тембровая агогика. Но чтобы понять и услышать все это, необходима отнюдь не школярская стилевая культура, ну или интуиция. Был такой гениальный пианист Глен Гульд. Умел, фигурально выражаясь, играть очень быстро. Многие, в том числе выдающиеся современники упрекали его в «сверхскоростных» пристрастиях в исполнении любимого им Баха. Послушайте, как Гульд играет до-минорную прелюдию из 1 тома ХТК. Весьма умеренный темп, а относительно каких-то сложившихся традиций – даже очень медленный. Но там идеальный баланс между фактурным обликом музыки, функционально-гармоническим обострением палитры и феноменальной артикуляцией. Темп как замкнутая на себе категория, как абстрактная метрономическая матрица ничего не значит. Конечно, в балетном театре приходится отстаивать самый адекватный для музыки движенческий образ, но, если хореографический текст предполагает совершенно определенный тип движения, диктующий соответственное скоростное решение, приходится или замедлять, или ускорять, чтобы не превратить музыкально-сценический ансамбль в хаос, не искажая при этом и того, о чем я говорил ранее. Более-менее грамотный слушатель и зритель всегда это понимает, его интересует не привычный штамп, а стилевая допустимость…

– Прежде вы музыку из «Щелкунчика» не дирижировали?
Я не раз дирижировал сюитой из «Щелкунчика» на ведущих концертных площадках страны, но это другое. Театр иногда кажется более герметичным пространством, нежели концертная сцена, но это обманчивое чувство – особенно для таких партитур, как «Щелкунчик», «Раймонда», балеты Стравинского или Прокофьева. Партитуру «Щелкунчика» я давно знаю наизусть…

– Есть у вас какие-то собственные творческие надстройки, какие-то ритуалы, чтобы привести себя перед выступлением в нужную форму перед выходом на сцену?
Какого-то специального ритуала у меня нет и не было никогда. Я люблю тишину. Ничего кроме тишины и сосредоточенности перед концертом или спектаклем мне не нужно. А вообще это сфера интимная – автор для себя. Дирижеру, особенно когда он завален работой с собственным и чужими коллективами, важно уметь абстрагироваться от всего внешнего, суетного, богемного. Концентрация на сверхзадаче, на том, что никакая театральная и филармоническая суета не лишают тебя, музыкантов в оркестре и тех, кто в зале самого важного – ощущения уединения с музыкой, вхождения в мир того, что ты слышишь и видишь…

– Многие музыканты в оркестре МАМТа старше вас. Вам требовались определенные силы и какие-то ухищрения, чтобы завоевать их авторитет?
Нет, конечно. Все коммуникации в оркестре и даже в небольшом ансамбле возникают вне возрастных коннотаций. В нашем деле не возраст имеет значение, а знание, умение, культура, стремление к эксклюзивному результату…

– Дирижеров нередко сравнивают с диктаторами. Что-нибудь подобное переживаете?
Нет. Какой в этом смысл?

– Но мэтр может потребовать…
Может и должен, но это другое. Фрондировать, «юпитерствовать» только потому, что ты кем-то иллюзорно повелеваешь – это глупо и комично, да и творчески бессмысленно. А вот строжайшая, но отнюдь не казарменная дисциплина, конечно, не помешает…

– А если у оркестра есть свой, выработанный годами почерк, который не совпадает с вашими ощущениями, как вы с этим миритесь?
Если речь идет об упомянутой ранее заштампованности, то ее необходимо преодолеть. Это на пользу всем. Все-таки, дирижер приходит в конкретный оркестр не только со своим абстрактным представлением о некоем звукообразном идеале, но и с точным пониманием – где, с кем, в каких обстоятельствах и над чем он работает…

– Пластика жеста является воплощением дирижерской мысли. Верно?
Безусловно. Вы отметили то, чего не понимают иногда, как это ни парадоксально, даже музыканты. Дирижерский жест – это не поза, а именно пластическое выражение мысли, звукового образа и всего, что за этим стоит. Это не шаманство какое-то, а сверхсловесная материализация мысли, воли, чувства…
 
 


ТегиМАМТ

Поделиться в социальных сетях:



Читайте также

Читайте также

Самое читаемое

  • Новый Рижский театр отменил премьеру с Чулпан Хаматовой

    В Новом Рижском театре отменили премьеру Gogolis. Nature Morte, где одну из ролей в должна была сыграть Чулпан Хаматова. Отмену объяснили «творческой неудачей». За более чем тридцатилетнюю историю театра под руководством Алвиса Херманиса это первый подобный случай. ...
  • Премьера «Тихий Дон» готовится в театре «Русская песня»

    4 и 5 марта в театре «Русская песня» состоится премьера спектакля «Тихий Дон». Режиссер Дмитрий Петрунь отразил в трехчасовой постановке самые яркие моменты жизни героев легендарного романа Михаила Шолохова. ...
  • Фотообъективная история: Андрей Миронов

    7 марта  –  82 года со дня рождения выдающегося советского актера театра и кино Андрея Миронова. Журнал «Театрал» решил напомнить историю фотографа Владимира Машатина, связанную со съемками артиста. ...
  • Эмилия Спивак: «Для папы театр – это всё!»

    Актриса театра и кино Эмилия СПИВАК – дочь худрука Молодежного театра на Фонтанке Семена Спивака – впервые вышла на сцену в 12 лет с «Письмом Татьяны», впрочем, становиться артисткой поначалу не собиралась. Но в итоге выбрала актерскую профессию и не жалеет об этом. ...
Читайте также