Владимир Войнович

«Если талантливо – значит, хорошо»

 

Вряд ли в репертуаре российских театров найдется хоть одна современная пьеса, которая может соревноваться по количеству инсценировок с «Чонкиным». Владимир Войнович к инсценировакам этим относится спокойно. Сейчас. А раньше театр вообще не любил.
– До того, как я полюбил театр, я полюбил драматургию вообще. В детстве больше всего любил читать пьесы. В пьесах диалоги, а я их очень любил. Поэтому я с большим удовольствием читал и Островского, и Шекспира, и Шиллера. Жил я в таких местах, где никаких театров не было, и я долго никаких театров не видел.

Любовь к диалогам у меня осталась на всю жизнь. Я даже когда пишу прозу, думаю, что лучше всего у меня получаются диалоги. У меня когда-то в молодости была знакомая, которая говорила: «Вова, ты умеешь писать реплику».

Я жил в таких условиях, что театры мне были практически недоступны. В провинции я видел какие-то провинциальные спектакли ужасного качества. А когда я жил в деревне, там вообще никаких спектаклей не видел. А когда в городе… тоже, собственно говоря. Вообще с театром я познакомился только уже в Москве, в возрасте лет 25-ти. У меня напечатали первую повесть, и сразу же поступили предложения ее инсценировать. И вообще написать что-нибудь для театра.

– То есть до этого возраста вообще не были в театре? Но в провинцию же приезжают какие-то театры…

– Приезжают. Но я жил в деревне – никто туда не приезжал. Вообще. А потом, когда я жил в городе, то я иногда видел… Я тоже в театр там особенно не ходил, но совершенно случайно видел какие-то такие советские-рассоветские, дешевые такие пропагандистские спектакли. Помню, смотрел спектакль, например, про какого-то летчика. Во время войны встречаются – она какая-то партизанка, а он кто – не известно. И потом она решает, что он немецкий шпион, и ударяет его ножом, а нож не прошел, и он говорит: «Вот, если бы не орден, летела бы моя душа на бреющем полете». А она говорит: «Какой орден?» Он говорит: орден Красного знамени. И показывает, что ПОД РУБАШКОЙ у него орден Красного знамени. (Смеется.) А потом я служил в армии, и нас иногда водили в театры. Но тоже на какие-то убогие спектакли. Солдатам же обычно показывают что-нибудь такое, имеющее какое-то пропагандистское значение.

– Но это же должно было вас навсегда отвратить от театра вообще?

– Не-ет, я же читал в детстве Островского, Шекспира и Шиллера читал. Они мне очень нравились, очень.

– То есть вы подозревали, что, может, дело все-таки в другом…

– Да, я подозревал… Но вообще-то я немножко заврался. Вот еще что – я видел фильмы-спектакли. Малого театра, или МХАТа, я уже не помню. И там, конечно, было что-то другое.

– А свой первый спектакль, когда вы взрослым уже пошли, помните?

– Нет, первый я не помню. Но тут еще вот что надо объяснить, я приехал в Москву, когда мне было 24 года. Первые 6 лет… я работал на стройке, что-то писал, был очень беден, у меня на театры денег не было, и поэтому я туда не ходил. А когда я стал печататься, меня стали приглашать в театры. Я помню, что очень быстро полюбил «Современник». Я познакомился с Александром Володиным, и он пригласил меня на свой спектакль. Я пришел и был потрясен. И потом все спектакли «Современника» смотрел. А вскоре после этого я напечатал свою повесть «Хочу быть честным». Ее Любимов взял в свой театр, ставить собирался Фоменко. Там у них это не получилось, но они целый год возились с моей пьесой, а я бесплатно ходил в Театр на Таганке… Правда, мне «Современник» был все-таки ближе, душевно ближе.

– Вы любили драматургию, но все-таки, то, что написано на листе, – это одна история, а когда это говорят со сцены, в лицах, – это другая история. Разочарования не было?

– Было. Но дело в том, что я вообще к новому театру привыкал с трудом. Когда читал пьесы, я себе одно воображал, потом, когда я видел фильмы-спектакли… Это тоже было поставлено в старой-старой, дореволюционной классической манере, с громоздкими декорациями. Если человек там сидит за столом в саду – так деревья, на них яблоки какие-то висят, и стол покрыт скатертью. А тут берут какие-нибудь картонные коробки, переставляют, и картонная коробка становится то столом, то мавзолеем…

– И вы должны себе это представить и в это почему-то поверить.

– Ну да, и я должен в это поверить. Это мне было сначала трудно. Но потом я все-таки привык и к этому. Человек ко всему привыкает.

– А современные спектакли смотрите?

– Смотрю. Почему же не смотрю?

– Просто есть сейчас такие совсем современные спектакли, к которым вообще многим сложно привыкнуть…

– Ну да. Я недавно смотрел в МХТ «№13», потом смотрел там же «Изображая жертву»… Она меня сильно потрясла. Я не ожидал. Я такого еще не видел. Мне говорили, что такие спектакли есть… Ну, где люди обнажаются и говорят все слова, которые они знают. Такие спектакли были тоже где-то. Но я еще не видел. И поэтому меня это потрясло.

– Ну, «Изображая жертву» – это легкий вариант, я вам скажу.

– (Заинтересованно). Легкий, да? А где не легкий, где?

– Ну, есть вот такие театры, где экспериментируют…

– Маленькие, да?

– Небольшие…

– Антрепризные, да?

– В основном. Современная пьеса, со всеми вытекающими. Документальная, так сказать. Там просто все как в жизни. Настоящие документы, письма, из интернет-чатов много берут. Все настоящее. Разговаривают этими самыми словами… Как в жизни.

– Бывает ли так в жизни?

– Да.

– Ну, я вот такого не видел. На Западе давно это есть, как мне рассказывают, но я в такие театры не хожу. Я ходил в Америке на Бродвей, но там другое.

– А когда классику переписывают? Например, в том же МХТ спектакль «Лес» по Островскому. Перенесли действие в другое время, и декорации другие, все по-другому. Вы как к этому относитесь?

– Я не знаю, переносить в это время можно, когда надо осовременить. Может быть, можно. Но осторожно.

– А может быть, просто пьес современных хороших не хватает? Поэтому классику все время и переделывают.

– Может быть… Хотя, с другой стороны, вроде пьес много… А может, и не хватает.

– Может, просто это не те пьесы?

– Не знаю… Может быть. Конечно. Я вообще отношусь к любым покушениям на текст, не важно классика это или нет, плохо и болезненно. Я видел, как меня ставили. У меня все-таки опыт в драматургии тоже некоторый есть. Я написал, примерно 3 своих инсценировки, и еще у меня 2 пьесы есть оригинальные. И я видел, когда режиссер ставит все слово в слово, то получается хорошо, а когда отсебятины много, то получается плохо. Потому что я, когда пишу текст, я над каждой фразой думаю, а там режиссеру приходит что-то (показывает) во время репетиции. А еще актерам разрешают нести бог знает что... Вот они и начинают…

– А бывает, когда текст полностью соблюдается, но при этом такие ухмылки и жесты, что все наизнанку вывернуто. Вроде бы слова те же, а история другая.

– Да, да. В Америке я видел, кстати, пьесу Чехова «Медведь». Там, поскольку политкорректность, значит, должны обязательно быть и «белые», и «черные», и мужчины и женщины. В каких-то почти равных пропорциях. Так вот там, помните, помещик требует долг и все такое, а помещица, с которой он говорит, вызывает слугу. Она кричит: «Лука, поди сюда!» Выходит Лука… Черная женщина! Они, наверное, решили, что, если Лука заканчивается на а…(Смеется.)

– А вы к этому спокойно относитесь, или вас это задевает?

– Знаете как я думаю, если талантливо – значит, хорошо. По-моему, единственно правильный подход. Я раньше, в молодости, когда что-то по моим текстам делали, а делали довольно много – и если отсебятина какая была, я просто злился и запрещал все. А теперь я видел много спектаклей «Чонкина», в разных вариантах, и там отсебятина везде. Если талантливая отсебятина, то иногда – нравятся. Вот, например, Юлий Ким сделал инсценировку по «Чонкину». Там от «Чонкина» ничего не осталось. Кроме имени. Но ведь хорошо! Я ему сказал – пускай будет.

  • Нравится



Самое читаемое

Читайте также


Читайте также

  • Евгений Писарев: «Я приезжаю к маме — там культ меня!»

    Журнал «Театрал» продолжает публиковать главы из книги «Мамы замечательных детей», которую мы издали нынешней весной, но пока не успели широко представить читателям. Этот уникальный сборник состоит из пятидесяти монологов известных актёров, режиссёров и драматургов, которые рассказывают о главном человеке в своей жизни — о маме. ...
  • Ольга Прокофьева: «Ее силе мог позавидовать любой мужчина»

    Журнал «Театрал» продолжает публиковать главы из книги «Мамы замечательных детей», которую мы издали нынешней весной, но так и не успели широко представить читателям. Этот уникальный сборник состоит из пятидесяти монологов известных актёров, режиссёров и драматургов, которые рассказывают о главном человеке в своей жизни — о маме. ...
  • Римас Туминас: «Однажды мама меня спасла»

    Журнал «Театрал» продолжает публиковать главы из книги «Мамы замечательных детей», которую мы издали нынешней весной, но, по известным причинам, так и не успели широко представить читателям. Этот уникальный по душевности сборник состоит из пятидесяти монологов именитых актёров, режиссёров и драматургов, которые рассказывают о главном человеке в своей жизни — о маме. ...
  • Вера Васильева: «В театр сбежала от повседневности»

    Журнал «Театрал» выпустил в свет необычный сборник — 50 монологов именитых актеров, режиссеров и драматургов о любви к маме. Представить публике эту удивительную по теплоте и душевности книгу помешал всеобщий карантин, поэтому мы решили опубликовать отдельные её главы, чтобы в условиях унылой изоляции у наших читателей улучшилось настроение, и они позвонили своим близким — сказать несколько добрых слов. ...
Читайте также