С кем вы, мастера?

 

В редакцию позвонил профессор, зав.кафедрой мастерства актера ВТУ имени Щукина Павел Любимцев: «Не могу молчать, глядя на то, что происходит с современной режиссурой. Дайте мне трибуну – я хочу прокричать об этом позоре». Подобные звонки от приверженцев академического пути развития театра (в основном педагогов театральных вузов) в редакции раздаются неоднократно. Но поскольку в последнее время происходит это все чаще, «Театрал» согласился предоставить свои страницы для дискуссии: какой должна быть авангардная режиссура и нужна ли она? Присылайте письма по адресу teatral@newnews.ru

Про нафталин, моль и навороченную режиссуру

Павел Любимцев

Незадолго до кончины Петр Наумович Фоменко замечательно пошутил на своем творческом вечере. Лукаво сверкнув глазами, он сказал: «Я представляю театр нафталина. А другие – нет! Другие – моль!» Убийственно точно! Если выбирать между нафталином и молью, следует, конечно, отдать предпочтение нафталину. Ибо моль – это зловредная поганая козявка, которая, если ее не изводить с помощь нафталина, пожрет и загадит решительно все.

С режиссурой происходит нынче что-то очень нехорошее. Из всех щелей полезли «новаторы и реформаторы», ведущие себя крайне агрессивно и явно прибирающие к рукам многое в солидных государственных театрах. Агрессивность их понятна: лучший способ для самоутверждения – уничтожить все вокруг. Объявив себя «современными», а серьезных профессионалов «устаревшими», они и сочинили термин «Театр нафталина».
Без имен не обойтись. Вот некоторые: Дмитрий Черняков и Василий Бархатов в опере, а в драме – Кирилл Серебренников, Константин Богомолов, Виктор Рыжаков, Нина Чусова, Лев Эренбург, Дмитрий Волкострелов… Их, разумеется, гораздо больше.

«Wonderland 80» Константина Богомолова («Табакерка»)
Общая черта: все почему-то понимают режиссуру, как умение наворотить в спектакле Бог знает что, – не имеющее никакого отношения к ставящемуся произведению. Переносят действие «куда-то не туда», играют в костюмах «каких-то не таких», кромсают авторский текст, эпатируют публику кривлянием, ненормативной лексикой, голыми людьми… Махровая самодеятельность! Художественную логику в подобных спектаклях днем с огнем не сыскать.

К примеру, у Богомолова в «Короле Лире» (Питерский театр «Приют комедиантов») мужские роли играют… женщины, а «Турандот» Гоцци идет «в коктейле» с «Идиотом» Достоевского (на премьере в московском Театре Пушкина люди в зале кричали: «Позор!»). У того же Богомолова в «Чайке» («Табакерка» на сцене МХТ имени Чехова) Нина Заречная нюхает кокаин, а затем ложится на стол перед Треплевым и стягивает с себя трусы. Писать об этом неловко, но если им ловко такое делать, все приличия снимаются. Как трусы.

Серебренников громоздит в том же МХТ имени Чехова какие-то временны?е несуразности в «Лесе» и устраивает многозначительный, совершенно пустой шабаш в «Околоноля» Натана Дубовицкого (любопытно, кто вспомнит этого графомана лет через десять?).

Бархатов в Большом театре загнал «Летучую мышь» Штрауса на океанский пароход. Там же Черняков в «Руслане и Людмиле» представил Черномора «качком» с татуировками и напустил в его замок абсолютно голых девиц (кстати: девочки из кордебалета в таком виде выходить на сцену отказались; исполнительниц пришлось «звать с улицы»). На премьере публика тоже кричала: «Позор!» – как в Театре Пушкина на «Турандот».
В «Онегине» того же Чернякова (о, бедный Большой театр!) герой убивает Ленского… из ружья!

Впрочем, Бертман в «Геликон-опере» пошел еще дальше Чернякова. У него Ленский… застрелился сам.
Рыжаков искромсал в мелкий салат «Маленькие трагедии» Пушкина (театр «Сатирикон»), – понять нельзя вообще ничего и убежать тоже не удается: действо идет без антракта! Впрочем, Пушкину это, скорее всего, безразлично.

А вот спектакль «Прокляты и убиты», превращенный Рыжаковым в некий «драм-балет», производит на сцене МХТ имени Чехова впечатление просто кощунственное, – так бездушно поставить кровоточащую военную прозу Астафьева может только законченный циник.

Впрочем, остановимся…

Спрашивать: «Зачем так?!» и «Почему этак?!» во всех подобных случаях, на мой взгляд, необходимо. Хотя от «творцов» мы вряд ли добьемся внятного ответа.

«Преступление и наказание» Льва Эренбурга (МХТ им. Чехова) Они будут заявлять о деконструкции и постмодернизме, а главным лозунгом выставят: «Я так вижу!» В ответ можно только вспомнить гоголевского Кочкарева с его бессмертной репликой: «Пошли вон, дураки!»

Мутный бульон авангарда – это позавчерашний день. И то, что в Европе сей супчик кушают в который уже раз, совершенно не означает, что безграмотное режиссерское своеволие имеет хоть какие-то права на существование.

Режиссура – это прежде всего разбор, анализ.
Решение спектакля не может быть взято с потолка и сочинено «для прикола»; оно может только родиться из пьесы, – не важно, классической или современной.

Решение может быть академичным, а может быть дерзким, хулигански-спорным… Не будем погружаться в пучины театроведения, вспомним только Николая Акимова, решившего «Гамлета» как комедию (Театр Вахтангова, 1932 год). В том давнем спектакле толстый «раблезианец» Гамлет боролся за корону с растленным дегенератом Клавдием, Офелия тонула, напившись допьяна, и так далее…Трактовку режиссер провел через всю пьесу, будучи абсолютно логичным в рамках своего решения. Убежден: никому из нынешних «навороченных» такое не под силу,  – профессионализма не хватит, «пупок развяжется»…

Я вспомнил Акимова только для того, чтобы подчеркнуть: «Король Лир – женщина», «Самоубийца Ленский», «Помесь Гоцци с Достоевским» и «Качок – Черномор», –  это не решения, а чушь. Муть. Моль.
Грустно задаваться вопросом о том, куда подевалась взыскательность почти всех наших критиков… Как и когда были уничтожены твердые профессиональные критерии театроведческого разбора?

Ведь все это было и очень недавно…

Проплачены?!

Боятся?!

Нет секрета в том, что поставщиком, покровителем и рассадником «навороченной» режиссуры является О.П. Табаков, выпустивший джинна из бутылки и в МХТ, и в театре на улице Чаплыгина, и даже в Школе-студии.
У него, конечно, крутые связи и деньги, но так уж до смерти бояться его, как мне кажется, не следует, – не Сталин все-таки…

Сразу хочу по пунктам ответить на возражения оппонентов, которые, конечно, появятся.

1. «Успех у публики!» На это отвечу, что публика бывает разная. Успех имеют Евгений Петросян, Филипп Киркоров и Андрей Малахов. Но… что же из этого следует?

2. «Работы хороших актеров!» Действительно, Наталья Тенякова, Алла Покровская, Андрей Мягков, Дмитрий Назаров ухитрились достойно выглядеть даже у Кирилла Серебренникова. Но Г.А. Товстоногов в свое время абсолютно точно сформулировал, что «плохой спектакль тем и отличается, что хорошие артисты играют в нем хорошо, средние – средне, а плохие плохо». То есть – кто во что горазд.

3. «Тенденции развития зарубежного театра!» Что ж, там спектакли тоже разные, как и у нас. Но русскому ли театру, давшему миру Щепкина и Станиславского, Мейерхольда и Вахтангова, Товстоногова и Любимова, «задрав штаны», бежать за модой?!

«Всякая мода – пошлость, пока она не прошла», – говорил Вахтангов.

Немаловажная тема: о чем думает и что планирует наше культурное начальство?

Твердо ответить не могу, – со мною пока никто не советовался. «Переформатирование» Театра Гоголя, отданного с потрохами Серебренникову, сейчас, – после скандалов, митингов, и смерти Людмилы Долгоруковой – формулируется сдержаннее, чем это было в первый момент. Верить Серебренникову, по-моему не следует, но – посмотрим…

Главное же: куда все это вырулит? Чем и когда закончится?

Грамотные люди понимают, что культура России – главное наше достояние; уничтожение ее – наш главный ужас. От бескультурья все беды. И если «товарищи потомки, роясь в сегодняшнем окаменевшем дерьме» (В.В. Маяковский), будут несказанно поражены тем, что в России театр сравнивали когда-то с Храмом, называли вторым университетом, а мастеров сцены величали властителями дум, будет очень - очень скверно.

Тоска – а-а-а!
«А моль – ядовитая букашка…
А моль – это малая канашка…
А моль – это гаденький зверек, –
Куда ни сядет, всюду тянет, всюду… Вот!»

                                (из блатной песенки 30-х годов)
Павел Любимцев


Федерико Гарсиа Лорка:
«Театр – это барометр, определяющий величие страны или ее упадок. А театр искалеченный, – у которого вместо крыльев копыта, может развратить и погубить целую нацию».

Предпочтения натуралиста

Наталия Каминская

Похоже, «что-то нехорошее» происходит нынче не только с режиссурой, но и с профессурой. Уму непостижимо, как артист и педагог, заведующий кафедрой мастерства актера Театрального института имени Щукина может обрушить на молодое театральное поколение такую порцию злобы. Смесь брани с лексикой советских разгромных статей впечатляет.

Не думаю, что в данном случае надо бросаться на защиту поименованных Павлом Любимцевым режиссеров. Сегодня публичные разносы не влекут за собой арест (как это было с Всеволодом Мейерхольдом), или отлучение от театра (Александр Таиров), или закрытие спектаклей (Юрий Любимов, Георгий Товстоногов). Те, кого автор письма замочил в «мутном бульоне авангарда» и призвал извести каким-нибудь инсектицидным средством, как раз поддерживаются, востребованы, успешны. Не в этом ли, кстати, обстоятельстве кроется главная причина столь «праведного» гнева?

Но не будем подозрительны. В конце концов, Павел Любимцев ратует за высокие критерии в искусстве, приводит увесистые аргументы, сыплет цитатами. Вот тут и вправду есть о чем поговорить.

Например, его утверждение, что «решение спектакля не может быть взято с потолка и сочинено для «прикола», вполне справедливо. Но где, скажите, доказательства, что Черномор-«качок» в спектакле Дмитрия Чернякова, или кокаинистка Нина Заречная у Константина Богомолова не имеют оснований в литературных оригиналах, а взяты с потолка и исключительно для прикола? Пример знаменитого «Гамлета» Николая Акимова оказал самому Любимцеву медвежью услугу. Вы только представьте себе, что на дворе тридцатые годы, Акимов молод, еще не стал классиком, не вошел в учебники, а «Гамлета» повсюду играют с трагическими завываниями. И вдруг этот «реформатор» превращает шекспировскую пьесу в комедию, датский принц у него не благородно строен и бледен, но толст и румян, а Офелия вообще утонула с бодуна! Представьте теперь, что Павел Любимцев со своими умонастроениями перенесся на машине времени в 1932 год и увидел тот спектакль. Его возмущению не было бы предела, он объявил бы Акимова вреднейшим насекомым, последствия чего для режиссера оказались бы самыми плачевными, и вряд ли Николай Павлович успел бы после этого разгрома войти в историю отечественного театра.

«Зойкина квартира» Кирилла Серебренникова (МХТ им. Чехова) А что тогда сказать о Мейерхольде, именем которого Павел Любимцев тоже заклинает наших режиссеров? В его легендарном «Лесе» по Островскому персонаж выходил на сцену в зеленом парике. Это нынче Мейерхольд – столп отечественного и мирового театра, но в те времена наш ревнитель высокого искусства в лучшем случае объявил бы его рассадником «махровой самодеятельности», а в худшем… Впрочем, худшее, как известно, с режиссером и так произошло. Между тем в спектакле Мейерхольда звучали блатные «Кирпичики», что, по логике автора письма, «чушь, муть, моль» ничуть не меньшие, чем песня «Беловежская пуща» в «Лесе» у Кирилла Серебренникова.

В общем, выстреливая направо и налево историческими примерами, надо быть осторожнее. Павел Любимцев, твердо уверяющий нас в том, что новации Акимова были оправданы логикой пьесы, сам этого спектакля в силу возраста видеть никак не мог. Следовательно, он доверился отзывам критиков тех лет. А вдруг эти критики расхвалили дерзкого «Гамлета» только потому, что были так же «проплачены», как, по его мнению, нынешние?

Хромает и логика нашего протестанта. В компанию молодых «новаторов-реформаторов» у него попадают и не очень-то молодые, и не очень-то новаторы. Создается впечатление, что человек, не потрудившись серьезно изучить действительно далекую от благости картину современного российского театра, просто возненавидел подряд всех, кто на слуху. Константин Богомолов и Лев Эренбург на самом деле – две большие одесские разницы, Кирилл Серебренников и Виктор Рыжаков – тоже. Спектакли, например, Эренбурга очень жесткие и медицински откровенные, вырастают именно из внимательного чтения классических оригиналов. Только режиссер читает их не с почтительно школьным «выражением», а с личной болью и страстью. Дмитрий Черняков своего «Евгения Онегина» ставил с доскональным знанием не только либретто, но и самого пушкинского романа, с внимательнейшим отношением к партитуре Чайковского. Соглашусь, что «ружье Ленского» – перебор, но в целом спектакль вовсе ничего не наворачивает и не рушит, напротив, он сдержан и классически строен.

Виктор Рыжаков ставил спектакль «Прокляты и убиты» в абсолютном отсутствии цинизма. Просто он создавал его в оптике сегодняшнего человека, смотрящего издалека на трагедию войны и пытающегося пережить ее заново. Разумеется, у каждого может быть свое видение, в том числе и у критиков, имеющих отнюдь не единодушное мнение по поводу спектаклей, скажем, Богомолова или Серебренникова. Но слушаешь Любимцева и диву даешься: видел ли человек то, против чего так взъярился, читал ли рецензии? Или ему, как в том анекдоте про певца Паваротти, сосед что-то напел, а он составил на основе соседского исполнения свои впечатления?

«Как вам это понравится» Дмитрия Крымова («Школа драматического искусства») Обвиняя новую режиссуру в агрессии, автор письма сам до крайней степени агрессивен. Ему все заранее известно, даже ответы воображаемых оппонентов. Но не один из приведенных им образчиков ответа мне лично в голову не приходит. Зато просятся вот какие соображения. Помните, как начинающий драматург Максудов в булгаковском «Театральном романе» восклицал «Я новый, я пришел!»? Когда молодой художник, выставив колючки и когти, доказывает свое в искусстве, завихрения и пережимы неизбежны. Он ведь и вправду новый, ему действительно надо что-то доказать, а следовательно, и что-то отринуть. История полна примеров, когда талантливое, но радикальное, не сообразное с привычным, обогащало в дальнейшем театральную практику. Не понимать этого – значит, по существу, отрицать законы природы. Вот почему Петр Наумович Фоменко пошутил насчет нафталина и моли. Он пошутил!!! Любимцев же орудует чужой остротой как штыком, на который готов насадить любого «пришедшего». Причем желательно не по отдельности, а списком.

Интересно, какое сильно действующее средство стоит за его метафорой «нафталин»? Судя по мощному запалу, подходит нейтронная бомба, которая, как известно, уничтожает только живые организмы. Бросишь ее в нехороших «новаторов-реформаторов», и, глядишь, останутся одни хорошие книжки. Их, правда, уже некому будет читать, а тем более интерпретировать.

  • Нравится



Самое читаемое

Читайте также


Читайте также

  • Нью-Йорк спас Москву от Этуша

    Муниципальные депутаты Пресненского округа столицы приняли революционное решение – они выступили против возведения памятника народному артисту и герою войны Владимиру Этушу, защищая москвичей от монументов. Жители города ещё не успели узнать об этом заботливом депутатском решении, а из далекого Нью-Йорка уже донеслось: «Мы победили! ...
  • «Мы надеемся отстоять автономность театра»

    В Иркутске под угрозой исчезновения оказался авторский композиторский рок-театр «Театр Пилигримов», созданный 30 лет назад музыкантом Владимиром Соколовым. Министерство культуры и архивов Иркутской области приняло решение реорганизовать театр-студию и присоединить к Иркутскому областному музыкальному театру. ...
  • «Эти 25% по-настоящему любят театр»

    В Москве с 13 ноября действуют новые ограничения в связи с распространением коронавируса – до 15 января 2021 года максимальное число зрителей в театрах не должно превышать 25% вместимости зала. «Театрал» поговорил с руководителями столичных театров о новых правилах в связи с пандемией. ...
  • «В опасности все и всегда»

    «Театрал» продолжает следить за расследованием дела театрального педагога Александра Березкина, которого уже почти три месяца держат в СИЗО. На днях Мосгорсуд вновь продлил меру пресечения, хотя потерпевшая призналась, что соврала. ...
Читайте также