Юлия Хлынина: «Хочу услышать свой голос»

 

В праздничные дни, по традиции, публикуем лучшие тексты, вышедшие в «Театрале» в минувшем году. В нашей подборке – интервью с Юлией Хлыниной (июльский номер).  

К своим 27-ми годам Юлия Хлынина успела поработать с такими режиссерами, как Константин Райкин, Андрей Кончаловский, Евгений Марчелли, Станислав Говорухин, стать одной из ведущих актрис молодого поколения в Театре Моссовета и сняться в двух десятках картин. Но, кажется, сейчас в ее творческой жизни настал переломный момент.


– Юля, старт у тебя более чем впечатляющий.
– Не берусь судить. Одно могу сказать точно: я трудоголик. Хотя в последнее время несколько изменила отношение к работе.

– В чем это выражается?
– Раньше все было однозначно: любую предложенную роль я воспринимала как вызов. Могла согласиться на съемки, если меня зацепило хоть что-нибудь. Работала отчаянно, как будто не было жизнь до и не будет после. Сейчас по-другому. За плечами некоторый опыт: и профессиональный, и эмоциональный. Внезапно я поняла, что не нужно брать каждую вершину, потому что не каждая вершина – моя.

– В таком случае, какие у тебя критерии отбора?
– Ну, часть проектов отсеивается потому, что я уже проходила подобное и говорить на ту же самую тему снова мне пока не хочется. Роль в фильме «Купи меня» пришла ко мне вовремя, но, если бы такой материал мне прислали сегодня, я бы уже не смогла высказаться так искренне. Это пройденный этап. А если тема не цепляет, в очередной раз технически выдавливать слезу из глаза мне не интересно.

– Какие темы сейчас в тебе отзываются?   
– Я уже рассмотрела проблему подростковых переживаний и раннего становления личности. Сейчас для меня актуален вопрос принятия моей женственности: я ищу путь к женщине в том теле, которое мне подарила природа. Я начинаю воспринимать себя как женщину не абстрактно, сквозь призму детских травм и маминых установок, а сквозь призму собственного ощущения. И героинь мне хочется выбирать относительно этой, новой системы координат.

– Наверное, и характерных ролей тоже хочется… 
– Ты очень точно попала. В Школе-студии МХАТ моим мастером был Константин Аркадьевич Райкин, поэтому после выпуска мне казалось, что про характерность я что-то знаю. На протяжении четырех лет обучения мы занимались поиском языка, яркой, яростной формы выражения. Это была настоящая школа выживания и перевоплощения. Но однажды студенчество заканчивается, ты вступаешь во взрослую жизнь и вдруг понимаешь, что за эти сумасшедшие годы не успел понять, кто же ты на самом деле. Поэтому после института я не хотела характерных ролей – наоборот, чувствовала потребность найти свою индивидуальность, может быть не такую выразительную, но все же мою собственную. Мне нужно было услышать себя, свой внутренний голос. Чем я и занималась последующие шесть лет. И вот теперь я наконец могу сказать, что получила ответы и готова вернуться к тому, с чего начала, применить то, чему учил мой мастер. Удивительно, но именно сейчас, спустя время, язык, на котором говорил со мной Райкин, становится мне ближе. Наверное, жизнь действительно развивается по спирали, и это очередной виток.

– Твой последний спектакль «Как важно быть серьезным» в Театре Моссовета попал в эту волну?
– Еще как! Работая над ролью Сесиль, я впервые сказала режиссеру, что хочу решить ее характерно, в стиле клоунады. Раньше я видела себя героиней с глубокими переживаниями и тяжелой судьбой. Пусть и не много об этом знала. Теперь тяга к страданиям выглядит в моих глазах по-детски. Видимо, это особенность раннего этапа развития личности, когда ты впервые сталкиваешься с несправедливостью и глубоко переживаешь несовершенство мира. Сейчас я слышу спасительную силу иронии. Подмечаю юмор в хореографии, музыке,  даже в шокирующем кино Ларса фон Триера. И именно сейчас, мне кажется, я готова сделать что-то кардинально новое, яркое и сумасшедшее – потому что знаю отправную точку.

Кадр из спектакля «Как важно быть серьезным», Театр Моссовета, реж. Виктор Шамиров. Фото: Елена Лапина 

– Получается, Театр Моссовета появился в твоей жизни очень вовремя. Он стал для тебя домом?
– Да, особенно на этапе поиска внутреннего голоса, потому что в Театре Моссовета больше ценится как раз твоя индивидуальность, нежели умение изображать кого-то другого.  «Жизнь важнее всего того, чем мы здесь занимаемся», – это апарт, цитата из спектакля «Упражнения в прекрасном». Я воспринимаю ее как девиз этого пространства. Другими словами, то, что получается на сцене – следствие того, что происходит в тебе.

– А эстетика этого театра тебе близка?
– Ну, нам приходится работать с классикой, за которую в таком объеме берутся, пожалуй, только в Малом. Да, мы консервативны, у нас не ставят ни Богомолов, ни Рыжаков, ни Бутусов. Но если бы эта консервативность не сочеталась с близкими для меня ценностями, я бы нашла другое место. Молодежь в Театре Моссовета вовсе не законсервированная – напротив, нам дают возможность воспитать в себе вкус к литературе и к жизни. Что такое интеллигентность? Для современного человека это понятие размыто. Мы с тобой сидим в кафе на Патриарших, смотрим, как обеспеченные люди заказывают дорогие блюда, но мы не можем быть уверены, что вокруг нас интеллигентные люди. А Театр Моссовета всегда славился интеллигентной труппой. Я застала великих, больших артистов: Ленькова, Адоскина, Тараторкина, Ирину Павловну Карташову, которая с ее невероятным чувством такта, уважительным отношением к коллегам олицетворяет для меня само понятие интеллигентности. Мы же как рассуждаем? «А сколько у тебя подписчиков? А какие кроссовки? А что зарабатываешь?». А у нее было совершенно другое мерило успеха. Она считала ценностью твою работу, ты сам уже был для нее ценностью.

– С Юрским тебе удалось пообщаться?
– Не так много, как хотелось бы. Но Сергей Юрьевич – это человек, который всей нашей театральной идиллии всегда задавал много вопросов. Он в лучшем смысле заставлял нас быть «неспокойными». В этом его масштаб и гений – он не смирялся. Он всегда умел сказать: «Я не согласен». Он был художником вне времени, вне возраста. Он максимально честно относился к себе и к окружающим.

– Наверное, театр изменился после его ухода.
– Ушли его спектакли, а это уже большая потеря, тем более что это были уникальные для нашего репертуара работы: только Юрский умел так говорить со зрителем. Сказывалась его любовь к парадоксам. В основном, эти спектакли шли на Малой сцене, которая кажется мне особенно честным, искренним пространством: на близком расстоянии все ощущается кожей. С уходом Сергея Юрьевича мы потеряли глубокие работы, рассчитанные на элитарного, способного не просто глубоко чувствовать, но глубоко мыслить зрителя.

– Юля, давай поговорим, как ты сама попала в театр. Твоя семья не связана с искусством…
– Да, и у людей вроде меня на эту тему обычно целый арсенал историй. О том, как всю жизнь они получали всевозможные сигналы и знаки: в детском саду читали стишок на табуретке, и вот судьба наконец привела их к дверям театрального вуза.

– А у тебя табуретки разве не было?
– Вообще-то, была, если вспомнить. Как-то на «Елке» в ответ на традиционное предложение: «А давайте, дети, все вместе позовем Снегурочку», все вокруг закричали: «Сне-гу-ро-чка!», а я почему-то: «Ба-ба Я-га!». Видимо, уже тогда проявилась тяга к характерным ролям. В общем, предпосылки, как видишь, были. А что касается театральной среды, может, это и хорошо, что я не была погружена в нее с детства. До сих пор мой ближний круг составляют люди, которые не то что не имеют отношения к творчеству, а даже не особенно понимают смысл этого творчества. Ценность того, что я выхожу на сцену, для них размыта. Даже больше: я для них – «слабое звено»! Почему? Потому что, когда я работаю над тяжелой ролью и все мои жизненные силы направлены на это, я становлюсь абсолютным эгоцентриком: чужих интересов не существует, близкие нужны, чтобы я выжила! Но… все заканчивается. Роль сыграна и наконец-то отпускает меня из своих лап. Близкие люди находят в себе силы простить меня. И когда ко мне наконец возвращается адекватность, я благодарю их за то, что они смогли меня вытерпеть.

 – Да, но все-таки влияние среды игнорировать невозможно. У тебя не было страха сцены?
– Понимаешь, у меня не было (и нет) ощущения, что это я, Юля Хлынина, выхожу на сцену. Мне всегда удается отделить себя от героини, «спрятаться» за нее. К тому же, я никогда не выхожу без истории. Она меня ведет. А страх?.. Великая Ирина Павловна тоже о нем говорила, а ведь ей было уже за девяносто. Мне кажется, страх – хороший знак. Он означает, что тебе не все равно.

Фото: Екатерина Русских

– У тебя бывают расхождения с режиссером?
– Конечно, все время.

– И что ты делаешь?
– Ругаюсь.

– Что, сразу?
– Нет, сначала предлагаю. Потом ругаюсь.

– И каково это – «ругаться» с режиссерами уровня Кончаловского?
– С Кончаловским ругаться бессмысленно. И дело не в авторитарности, просто у него за плечами такой колоссальный опыт, что, скорее всего, это ты чего-то не догоняешь. Хотя… Это и правда, и неправда. Ты можешь не догонять, но при этом он никогда не был семнадцатилетней девочкой например. Следовательно, он не может говорить от ее имени так, как можешь ты. Так что это палка о двух концах. Но, в любом случае, основа хорошего спектакля – доверие к режиссеру.

– Кончаловский придерживается принципа, что огромную роль в театре по-прежнему играет литература. А ты обращаешь внимание на язык произведения, его ритмику?
– Обращаю, но уже после того, как ответила для себя на главные вопросы. Например, в спектакле «ГРОЗАГРОЗА» Евгения Марчелли в Театре наций у меня есть фраза, которую я произношу интонационно всегда одинаково – это задается как раз музыкой Островского. Разобраться с этим мне помог режиссер Виктор Шамиров: он уделял большое внимание хитросплетениям языка в спектакле «Не все коту масленица».

– Твое мышление девушки XXI века не спотыкается о язык позапрошлого столетия?
– Ну, все-таки я не совсем типичная девушка XXI века. Я приучена к классике со школы. Мне посчастливилось получить хорошее гуманитарное образование. И потом, мне кажется, понимание, чувствование классики либо дано, либо нет, это течет по венам. На самом деле, удивительно, но слова Островского, если их произнести в каком-нибудь в суперсовременном театре, могут звучать так по-новому! Магия.

Кадр из спектакля «ГРОЗАГРОЗА», Театр наций, режиссер Евгений Марчелли. Фото: Сергей Петров 

– У Марчелли ты еще в Ярославле играешь.
– Да.

– Чувствуешь разницу между московской и региональной публикой?
– Конечно. Причем на гастролях чаще всего принимают очень тепло: люди в курсе, на что идут, поскольку ждали именно этого режиссера или именно эту постановку. Репертуарный спектакль – совсем другое дело. «Свой» зритель заканчивается за первые несколько показов, после чего в зале начинает собираться самая разная публика. К тому же, довольно консервативная. Если в Ярославле я спрашиваю у зрителя: «Как вас зовут?», для человека это стресс. Он встревожен, что сейчас его затянут в какую-то неведомую игру, и все кончится плохо: лучше сидеть и не мешать. Региональные зрители ранимы. Некоторые театральные ходы могут расценить как обиду, хамство или насмешку над своими ценностями. Попробуй привези в Махачкалу «Машину Мюллер». В Москве люди гораздо более раскрепощенные. На спектаклях женщины без стеснения вступают в диалог с артистами. Честно говоря, я сама не могу похвастаться такой раскрепощенностью. Суть в том, что образы и метафоры в столице и регионах воспринимаются и считываются по-разному. Мне кажется, это связано с тем, что у нас в стране система образования сосредоточена на центральных городах, и, чем дальше от столиц, тем туманнее… Впрочем, мне грех жаловаться: я попала в школу, где была возможность научиться мыслить и говорить, о чем хочется.

 – Тебе повезло.
– Согласна. Но, с другой стороны, талант всегда найдет лазейку. Сколько раз подтверждалось: чем суровее действительность, тем больше несогласия и борьбы – и тем ярче себя выражает гений.

– Про талант, который найдет лазейку… Ты играешь в спектакле «Casting/Кастинг». А в твоей  жизни была ситуация конкуренции?
– Я вообще не умею конкурировать. Мне сложно это понять. Если у меня есть сомнение, мое ли это, то, скорее всего, не мое. А раз это чужое, то забирайте – я пойду искать дальше и возьму что-нибудь другое. Если же кто-то претендует на то, что я считаю своим, тогда для меня это не конкуренция, а помехи.

– То есть обратная сторона искусства – интриги, зависть – тебя не коснулась?
– Коснулась, конечно. Я понимаю, что у меня нет и не может быть в театральной сфере близких подруг моего возраста и типажа. Сложно быть откровенными, делиться идеями, если ваши творческие интересы пересекаются. И тем более благородство, такт, сила воли – качества сложные и редкие, даже исключительные. А мне хочется видеть рядом людей, которым я могу полностью доверять себя, со всеми победами и ошибками. Так что в этом смысле я человек одинокий. Но… у меня есть возможность встречи с искусством, с большими художниками. Это гораздо дороже, чем закулисная возня.

– «Casting/Кастинг» поставила Алла Михайловна Сигалова. Что тебе дали ее уроки?
– Она потрясающая. Ее я тоже считаю своим мастером. По крайней мере, она очень на меня повлияла. Она вскрыла болевые точки и научила говорить о них открыто, в поту, в бреду, ничего не стесняясь. Научила не бояться выражать желания мощно, не блокируя свою женскую природу. Помню, на втором курсе она говорила нам: «Какие же вы замученные, скучные, сидите в своей скорлупе. Вы же должны влюбляться! У вас гормоны должны играть!».

Алла Михайловна – очень правильная феминистка. Она знает женскую силу, значимость, говорит о ней открыто, но никогда не преуменьшает роль мужчины. Она занята поиском равных по силе духа персонажей, мужчины и женщины. И еще один важный момент. Работая над женскими персонажами, мужчины-режиссеры могут говорить только о своих представлениях, фантазиях о женщине: как бы глубоко они ни знали, ни чувствовали женскую природу, все равно они никогда не смогут до конца понять, что есть женщина на самом деле. Поскольку Алла Михайловна – режиссер-женщина, то дистанции здесь быть не может. Если рассуждать дальше, мне кажется, гомосексуальная природа в искусстве интересна тем, что человек чувствует и соединяет в себе природу двух полов. В творчестве это выливается в совершенно иное, третье, видение и ощущение реальности.

– Ты очень толерантна. У нас это, как известно, не приветствуется.
– Спектакль Константина Аркадьевича Райкина «Ромео и Джульетта» был как раз про толерантность. Он хотел рассказать о том, что вроде бы все мы  современные люди с гуманистическими идеями, а отбери у нас нечто дорогое – и сразу возникнет яростная, животная агрессия для защиты своих границ.

Кадр из спектакля «Ромео и Джульетта», «Сатирикон», режиссер Константин Райкин. Фото: пресс-служба театра

– Как бы ты сейчас сыграла свою Джульетту?
– Я теперь меньше понимаю Джульетту-ребенка. Наивность я бы, наверно, уже не смогла выразить органично. Зато больше понимаю ту стадию, когда Джульетта трансформируется в любящую женщину. Я сама сейчас на этом этапе. Хотя восемь лет назад мне казалось, что я много знаю про финальную Джульетту, трагическую. Помню даже, что она нравилась Константину Аркадьевичу, а это дорогого стоит. Он помогал работать, открывать Джульетту через мое зерно, мой нерв. И до сих пор боль я чувствую гораздо сильнее, чем счастье.

– Тебе не кажется, что люди стали позднее взрослеть?
– Да нет, не сказала бы. Некоторые четырнадцатилетние сейчас столько знают про жизнь… Да и выглядят постарше меня. А в психологическом смысле… Тут смотря что считать взрослостью. Я, например, Фейсбуком совсем недавно научилась пользоваться.

– Зато Instagram ведешь.
– С переменным успехом. Мои откровения не выливаются так запросто, как у блогеров. Сколько раз замечала: выкладываю будничную фотку, пытаюсь как-то выразить свои чувства – не заходит. А вот фото, где есть интересный театральный образ или эмоциональное состояние, вызывает у людей интерес.

– Поклонники не достают через соцсети?
– У меня потрясающие поклонники, которые интересуются моим творчеством. Максимум, в чем заключаются «доставания», это: «Эй, красотка, выходи за меня!». Но это же прекрасно! В человеке, может, лучшие чувства пробуждаются.

– Одна из твоих недавних работ – роль в фильме «Селфи». Как тебе работалось с Константином Хабенским?
– Это очень глубокий, внимательный, чувственный, ироничный человек. Мне вообще достаются потрясающие партнеры, у которых есть чему учиться. Но на самом деле идеального партнера не существует. Чем глубже личность, тем она сложнее. Раз глубоко, значит, много подводных течений. И чтобы наладить контакт, нужно нырнуть в эти глубины, найти общность.

 – Как тебе даются эротические сцены?
– Отлично. Я принимаю сексуальность в себе, а, следовательно, понимаю и принимаю сексуальную природу своего персонажа. Это Сигалова научила. Хотя я считаю, что секс – это вообще движущая сила природы человека.  

– Прямо по Фрейду.
– Да, я фрейдист. Но тут надо сказать, что сам процесс съемки таких сцен – штука не из приятных. Чужие люди, стеснение, приклеенные на интимные места треугольнички бежевого цвета, звуковики под кроватью… Хотя что там записывать?.. В общем, с точки зрения быта все это невкусно. Но смысл же не в этом! Я сомневаюсь, что рожать – так уж чудесно. Орать, разрываться и истекать кровью – что в этом волшебного? Но чудо же происходит! Значит, есть в этом какой-то глобальный смысл.

Кадр из фильма «Селфи», реж. Николай Хомерики

– Ты смотришь фильмы, в которых снималась?
– Конечно. Всегда. В 80-ти процентах случаев я согласна с тем, что делаю, в 20-ти процентах ругаю себя, делаю работу над ошибками и понимаю, куда стремиться.

– Очень дипломатичный ответ. Давай закончим классическим вопросом советской журналистики. Какие у тебя творческие планы?
– Сейчас работаю над первой в своей жизни антрепризой. Это будет спектакль «Варшавская мелодия». Репетирую с Егором Бероевым. Нас очень соединяет этот материал. Кинопланов у меня пока нет. То, что мне присылают, не мое, а браться за чужое я не хочу. Возможно, буду молчать какое-то время. Может быть, я пока не разобралась в себе? Поэтому жду. Слушаю себя. Конечно, тревожно. Взрослый внутри меня постоянно требует: «Не сиди! Делай больше!». Но на самом деле, если ты сохраняешь себя, ты не опоздаешь на свой поезд. Опоздать на него, кстати, можно и будучи занятым с утра до ночи. Вроде все время бежишь, бежишь, как ослик за морковкой. А на самом деле надо успокоиться и понять: все в порядке, морковку ты уже съела. Пора захотеть какой-нибудь другой овощ. 



Юлия ХЛЫНИНА
Родилась: 11 января 1992
Образование: Школа-студия МХАТ (курс Константина Райкина)
Роли в театре: «Ромео и Джульетта» (Константин Райкин), «Сатирикон»; «Идиот» (Юрий Еремин), «Casting/Кастинг» (Юрий Еремин, Алла Сигалова), «Три сестры» (Андрей Кончаловский), «Вишневый сад» (Андрей Кончаловский), «Опасные связи» (Павел Хомский), «Упражнения в прекрасном» (Виктор Шамиров), «Не все коту масленица» (Виктор Шамиров), «Великолепный рогоносец» (Нина Чусова), «Как важно быть серьезным» (Виктор Шамиров), Театр им. Моссовета; «ГРОЗАГРОЗА» (Евгений Марчелли), «Иванов» (Тимофей Кулябин), Театр наций; «Чайка. Эскиз» (Евгений Марчелли), Театр драмы им. Федора Волкова (Ярославль) и др.
Кинокарьера: «Weekend» (Станислав Говорухин), «Дуэлянт» (Алексей Мизгирёв), «Легенда о Коловрате» (Джаник Файзиев), «Селфи» (Николай Хомерики), «Купи меня» (Вадим Перельман) и др.
 
Любимая книга
Всеволод Гаршин. «Красный цветок» 
Любимые фильмы
Картины Ларса фон Триера
Любимые спектакли
Юрий Бутусов. «Чайка»
Сергей Женовач. «Три года»
Евгений Марчелли. «Бой бабочек»; «В белом венчике из роз»
Виктор Рыжаков. «Июль»; «Сорок первый»  



Подписывайтесь на официальный канал «Театрала» в Telegram (@teatralmedia), чтобы не пропускать наши главные материалы.

  • Нравится



Самое читаемое

Читайте также


Читайте также

  • Марк Захаров: «Не вычеркивай меня из паспорта»

    Журнал «Театрал» продолжает публиковать главы из книги «Мамы замечательных детей», которую мы издали нынешней весной, но пока не успели широко представить читателям. Этот уникальный сборник состоит из пятидесяти монологов известных актёров, режиссёров и драматургов, которые рассказывают о главном человеке в своей жизни — о маме. ...
  • Евгения Симонова: «Большая семья — мое великое счастье»

    Журнал «Театрал» продолжает публиковать главы из книги «Мамы замечательных детей», которую мы издали нынешней весной, но так и не успели широко представить читателям. Этот уникальный сборник состоит из пятидесяти монологов известных актёров, режиссёров и драматургов, которые рассказывают о главном человеке в своей жизни — о маме. ...
  • Евгения Симонова: «Не люблю премьерные спектакли…»

    В день юбилея Евгении Павловны Симоновой «Театрал» от души поздравляет актрису и публикует интервью, которое она дала нашему изданию не так давно.  Евгения Симонова – из тех людей, кто не любит шумихи вокруг собственных дел. ...
  • Светлана Немоляева: «У меня были «двойки» по всем предметам»

    Журнал «Театрал» продолжает публиковать главы из книги «Мамы замечательных детей», которую мы издали нынешней весной, но так и не успели широко представить читателям. Этот уникальный сборник состоит из пятидесяти монологов известных актёров, режиссёров и драматургов, которые рассказывают о главном человеке в своей жизни — о маме. ...
Читайте также