Сергей Новиков: «Чайковский сглаживал углы, а мы, наоборот, заострили»

 

«Самый творческий чиновник» из президентской администрации, он играет на саксофоне – с тех пор как отучился на солиста и дирижера эстрадно-джазового оркестра, – а в свободное от госслужбы время ставит оперы. О премьере «Опричника» в Михайловском театре, которая ещё до выхода будоражила афишами с Кехманом в образе Ивана Грозного, – в интервью Сергея Новикова «Театралу».

– Первые показы «Опричника» подняли такую волну интереса, что зрители по «сарафанному радио» стали передавать: «Надо идти». Вы довольны результатом?

– Главная цель достигнута – как искушенным, так и не искушенным слушателям, открыть раритетную, раннюю оперу Чайковского. Петр Ильич тут ещё находится и в творческих исканиях, и в «шорах» формы, но уже удивляет мощью своей музыки. Да, Чайковский и сам был не доволен, потому что в партитуре много повторов. Такое ощущение, будто все номера он писал в сонатной форме – экспозиция, разработка, реприза. Может быть, это болезни роста, желание понравиться музыкальным авторитетам того времени. Хотя шёл на компромиссы: чтобы быстрее пройти цензуру вносил правки в литературную основу, начиная с того, что фамилию Вяземский он меняет на Вязьминский, чтобы не обидеть представителей этой аристократической династии, и заканчивая тем, что именно в эту роль погружает всё то, что у Лажечникова делает царь. Пётр Ильич идёт на это, чтобы не вставать перед необходимостью показывать монарха на сцене, что тогда было практически невозможно.

– Почему же Чайковский всю жизнь возвращается к этой работе?

– Если проследить за этапами оперного творчества Петра Ильича, то получается, что сначала он пишет «Воеводу» – опера терпит неудачу, потом «Ундину» – и снова фиаско, Чайковский даже уничтожает ноты. «Опричник» – это первая партитура, которая не просто была поставлена, но и дошла до наших дней. При этом он запрещал ее издавать, т.к. хотел переделать. Следующая опера «Кузнец Вакула» тоже подвергается переделке, и сейчас она известна как «Черевички». А затем Чайковский сочиняет сцены для выпускного экзамена вокалистов в консерватории, и вдруг они складываются в «Евгения Онегина», который становится оперным «шлягером». Именно после Онегина рождаются все его оперные шедевры – «Мазепа», «Пиковая дама», «Иоланта». Мне кажется, это происходит как раз потому, что Петр Ильич понимает, что секрет успеха и свежести «Онегина» во многом связан с освобождением от канонов, от давления формы, т.е. он понимает, что может сочинять так, как душа хочет, отходя от устоев и правил. Потому и «Опричника» он много купировал, корректировал текст либретто – партитура осталась лежать на его столе в доме на Малой Морской, когда он умер.

– Похоже, Вы это всё досконально изучили.

– Так всегда бывает, когда погружаешься в партитуру. Точно такой же опыт был с «Иолантой». В музее-усадьбе в Клину хранится малюсенький фолиантик «Дочь короля Рене», в два раза меньше, чем современный покетбук. Чайковский эту книжечку читал, от неё оттолкнулся, но это явно не может быть источником вдохновения. Тогда почему он решил год своей жизни связать именно с «Иолантой»? Ответы на вопросы начинаешь находить, когда погружаешься в историю персонажей, пришлось прошерстить много французских источников, которые позволяют открыть совершенно нехрестоматийную мотивацию героев, сделать неожиданные выводы.

– Вы «Иоланту» решили осовременить, в общем-то. Загрузили дополнительный смысл.

– Не совсем так: если посмотреть на фото со спектакля, то в большинстве случаев картинка будет вполне традиционной. Но сообщение для зрителей – современное, это да.

– Тем не менее, на «Дожде» вам припомнили чемодан Луи Виттон, который артист выносит на сцену.

– Просто не разобрались. Похожий случай был, когда одна зрительница подумала, что мы Водемона одели в тельняшку. Хотя на самом деле у него проглядывает полосатый галстук: пять черных полос на белом поле, это герб графства Водемон. То же самое с чемоданом, на нем изображены иерусалимские кресты, анжуйские лилии, орелионы Лотарингии... поскольку Король Рене и был: герцогом Лотарингии, Бар, Анжу, титулярным королем Неаполя, Иерусалима и графом Прованса. Просто об этом мало известно и кажется, что это неважно. Но это очень важно. Рене – не какой-то рядовой вассал французского короля, а самостоятельный суверен, который по своему масштабу равен другому независимому государю того времени – Филиппу III Бургундскому. И то, что Рене скрыл от соперника слепоту своей малолетней дочери, когда подписывал помолвку, означает, что эта слепота – государственная тайна. Если ее разгласить, может начаться новая война на всем европейском континенте. Согласитесь, это совсем другая мотивация для героев оперы, чем просто «давайте пожалеем девочку и не будем говорить, что она лишилась дара зрения».

– С чего началось ваше увлечение оперой, из чего выросла мечта об оперном театре?

– Из детства. Когда мне было 3 года, мама привела меня на балет «Маленький принц». И первые мои воспоминания – то, что я выбрался из 15 ряда и сел в проходе, потому что за головами зрителей было плохо видно. С шести лет мама стала меня водить на детские оперы и мюзиклы. Но действительно открыл для себя оперу уже в более осознанном возрасте, в 12 лет, когда моя учительница по виолончели дала билеты на «Ивана Сусанина». Вдруг я понял, что в двух трамвайных остановках от дома есть место, совершенно поражающее воображение, где деревня сменяется польским дворцом, дворец лесной глушью, лес – Кремлем, двигаются огромные конструкции, на сцене десятки людей – в общем, вау-эффект, как сейчас говорят. После мама стала покупать билеты примерно раз в месяц. До сих пор помню, вторая опера, которую я видел, – «Русалка», третьим был балет – «Ромео и Джульетта», потом опять опера – «Князь Игорь». А дальше маме в кассе сказали: «Зачем вы тратите деньги? Всё равно ползала свободных мест. Пусть ребёнок ходит, если ему нравится». И меня стали пускать каждый день бесплатно.

– А если бы учительница подарила вам билет на хоккейный матч, могло так сложиться, что вы бы подсели на хоккей?

– Если бы рядом с домом был ледовый дворец, могло бы и так получиться. Но мы жили рядом с оперным театром.

– Или тут музыкальное образование все-таки сказалось?

– Время было дикое, классическое музыкально образование было не очень многообещающим. Моя учительница по виолончели – Татьяна Вячеславовна Васильева – сказала: «Давай-ка, поступай на эстрадное отделение», – и отправила к своему приятелю Семену Романовичу Брейнеру, заведующему тем самым отделением в музыкальном училище. Он меня послушал, сказал: «Мальчик вузовский», – то есть после училища мог бы дальше пойти, в консерваторию или институт культуры. И меня отдали выпускнику-саксофонисту, которому по педпрактике нужен был подопытный кролик. За 2 месяца он натаскал меня так, что я сдал вступительный экзамен уже как саксофонист-альтист. На курсе был младше всех. Мне 14 лет, а ребятам в среднем уже по 20. Эстрадники приходят в училище чаще после армии, собираются из ресторанов – и саксофонисты, и барабанщики, и тромбонисты, и трубачи, и гитаристы, и басисты, и пианисты, и вокалисты. Это всё одна группа, один прекрасный джазовый мир... у меня и сейчас дома есть саксофоны. Иногда детям играю песни из мультиков.

– Когда вы стали дипломантом конкурса молодых режиссеров «Нано-опера», то, кроме диплома, получили право поучиться в ГИТИСе. Использовали возможность?

– К сожалению, нет. По графику не сложилось. Я к Бертману пришел: «Дмитрий Александрович, ну что с ГИТИСом?» – «Надо бы выбрать пару недель и на актерское мастерство походить». Но оторваться от работы в госкорпорации Росатом на две недели – дело мало реальное.

– С одной стороны, вы идете в жесткую государственную структуру Росатом, потом оказываетесь здесь, в администрации президента, а с другой стороны, не расстаётесь с музыкой. Она следует за вами.

– Музыка всегда со мной, но времени на неё всегда мало. В Росатоме мы не сразу перешли из антикризисного режима в стабильный, потому что построение госкорпорации на базе федерального агентства – это, конечно, огромный по масштабу организационный кризис. У нас были периоды, когда вообще работали без выходных. Потом, в 2011 году у японцев случилась авария на Фукусиме, мы вернулись в режим перегрузок: специфика атомной отрасли такова, что авария на одном объекте – всё равно что авария у всех. Только в 2015-м, когда всё вошло в нормальный рабочий ритм, появилось время, чтобы поучаствовать в конкурсе молодых оперных режиссеров.

– «Евгений Онегин», которого вы сделали на конкурсе, удивлял как минимум тем, что Онегин спасал Ленского из тюрьмы, а тот не погибал на дуэли, наверно, впервые…

– Просто мне достался билет, где было написано: «Ария Онегина из 3-й картины и дуэт «Враги», – перед дуэлью. Жюри конкурса придумало, что надо одно с другим смиксовать, так что эти обстоятельства были даны «сверху». Ленский, кстати, мог и погибнуть. Но я спросил артиста: «Лёша, ты хочешь умереть или выжить?» Он ответил: «Я столько раз погибал. Давай, лучше разок выживу!»

– Вам какие режиссеры в опере больше интересны – традиционалисты или экспериментаторы?

– Мне близки режиссерские интерпретации не в разрез, а в раскрытие замысла композитора. Человеческая речь, она ведь интонационная – и всё, что мы говорим, в принципе, можно записать нотами. В пьесах как угодно можно произносить текст. Драматург интонацию не фиксирует. В школе фразу «человек – это звучит гордо» нас учили читать с пафосом, а Евгений Евстигнеев, например, разглагольствовал, валяясь на полу: Сатин же пьянчужка в ночлежном доме.

В опере – совсем другое дело: ведь композитор «слышит, когда пишет». И если он речитатив записал именно такими нотами, значит он услышал, что герой именно так, а не иначе, проживает конкретное действие. Когда чётко зафиксированы длительности, доли, паузы, указаны темп, ритм, динамические нюансы, плюс ещё инструментовка оркестра даёт эмоциональное состояние, интерпретировать поперёк музыки – просто самого себя обкрадывать. Надо расшифровать то, что композитор вложил в партитуру, в мелодический рисунок – это просто «клондайк» деталей для работы над постановкой. Надо задать себе вопросы, придумать ответы и сложить в свою логику действия. Если режиссёр с теорией музыки незнаком, то он отрезан от этой смысловой вселенной композитора.

– В «Опричнике» вы сделали выбор в пользу традиционности. Почему не стали привязывать концепцию к современности, переписывать сюжет?

– Если само название «Опричник» перенести в наши дни, это сразу заслонит цель по представлению публике заново этой прекрасной музыки. Но мы не слепо следовали нотам. Действие происходит в XVI веке. Это правда. При этом мы значительно развили сюжет изнутри, чего просто никто не замечает, поскольку произведение неизвестное. Был бы это шлягер типа «Пиковой дамы», уловили бы малейший отход от партитуры.

– Вы взяли Чайковского и решили сгладить острые углы.

– Это Чайковский сглаживал. Мы, наоборот, все углы заострили. Тема власти, она вообще очень чувствительная, во все времена, поэтому у Петра Ильича на сцене ничего не происходит в плане действий, хоть как-то бросающих тень на решение царя ввести опричнину. У нас же опричнина показана во всей своей бессмысленной жестокости. У нас в постановке для опричников и архиерей не авторитет (что, кстати, полностью соответствует историческим фактам). Они походя убивают как осужденных, которые находятся в застенке, так и любого, кто им попадётся под руку на пиру. В либретто основная интрига – вокруг метания главного героя между земщиной и опричниной. А что это за силы такие? Как современному зрителю это объяснить, чтобы дать понимание, вокруг чего вся трагедия… Подумаешь, ну вступил человек в опричники! А за что его мать-то проклинает?

Царь набирает 6 тысяч «новых любимцев» из числа «худородных дворян», причем из отдалённых волостей, чтобы они по возможности никак не были связаны с московской знатью, и говорит: «Вы – мои верные братья, а всех остальных вы можете грызть и выметать измену на Руси». Это довольно быстро приводит к истреблению невинных просто так – на потеху. И через семь лет царь повелевает опричнину разогнать, а само слово забыть под страхом смертной казни. Слава Богу, явление подобное опричнине позднее в истории нашей страны никогда не повторялось.

– Вам ведь было понятно, что политологи и культурологи будут искать дополнительные смыслы, начнут от и до смаковать тему опричника, задаваться вопросом, почему вдруг вы это ставите. Причем трактовать будут не только за стенами президентской администрации, но и внутри. Это такой вызов самому себе?

– Никакого политического вызова нет. Есть вызов творческий, музыкальный: получится или нет вернуть в художественный оборот это произведение? Или опять зритель отнесётся прохладно? С самого начала мы определились, что действуем сугубо в XVI веке и ставим эту оперу не для того, чтобы анализировать опричнину как явление, а для того, чтобы предъявить миру еще одну мощную партитуру Чайковского, который является самым исполняемым нашим композитором. Оперных произведений у Петра Ильича не так уж и много. И если ещё одна просто в силу обстоятельств лежит на полке, то почему бы не достать её и не модернизировать?

Хронометраж 2 часа 10 минут – это формат блокбастера, к которому привык современный зритель. Чтобы придать действию динамизма, маэстро Александр Александрович Соловьев проделал огромную работу, мастерски убрал повторы и длинноты. Мне кажется, это сработало. Люди, которые были на премьере, действительно говорили: «Вау! Очень интересно послушать раннего оперного Чайковского».

С одной стороны, это самобытная, ни на что не похожая музыка. С другой стороны, здесь уже звучат «предвестники» «Евгения Онегина», «Мазепы», «Иоланты». Если не мы, то кто будет пропагандировать Чайковского? Именно в этом и была наша задача.

– «Опричник» сделан в строго академической манере. Тем не менее сюжет оперы уже сравнивают с современными реалиями. Опричники – это силовики, близкие к власти, а земщина – это бизнес и олигархи прошлых лет. Как вам такие параллели?

– Знаете, кому надо найти параллели, тот найдет. В постановке, наоборот, есть даже идеологически полезный смысл, потому что в ней опричнина стигматизируется. У зрителя не остаётся сомнений, что это была страшная страница в нашей истории. Хотя если сегодня набрать в Яндексе слово «опричник», то информация про оперу выйдет не раньше 15-й страницы, а сначала вывалится масса самых разных статей, в которых это слово упоминается совершенно не к месту. Люди забывают или просто не отдают себе отчета в том, что опричники дошли в своей безнаказанности до истребления своего народа, и кого-то сейчас называть этим словом, вообще-то оскорбительно.

– Вы не опасались, что эта ваша публичная, успешная, интересная история, она может кого-то во власти раздражать, или кто-то будет преподносить это так?

– Знаете, я живу по принципу «делай, что должно, и будь что будет». Заниматься постановкой опер я начал еще до того, как пришел в администрацию президента. Фёдор Иванович Шаляпин, который исполнял партию Вязьминского, говорил, что «Опричник», безусловно, «обогатил ларец русской культуры». Мы эту драгоценность просто достаем и предъявляем миру. По-моему, это, наоборот, вписывается в задачу по продвижению русской музыки.

– Это, конечно, раритет, но постановки «Опричника», как правило, долго не живут. И в Большом, и в Мариинке они быстро сошли на нет. В чём же дело? Может быть, в надуманной драматургии?

– К сожалению, не видел постановок ни в Большом, ни в Мариинке, но могу предположить, что если «Опричника» ставить буквально так, как написано у Чайковского, то зал заскучает. Допустим, хор поет славу молодым, и, если на сцене 25 минут ничего не происходит, кроме «слава-слава» и еще раз «слава», то голое хоровое рондо вгонит в тоску любого зрителя.

Мы решили разделить хор на опричников и земских гостей. Вокруг их противостояния построили целую игру. Показали, как Андрей Морозов буквально разрывается между ними как конфликтующими сторонами. Кроме того, на свадьбе опричники мучают чуть не до полусмерти князя Жемчужного – отца невесты. Это мы тоже добавили поверх либретто – как раз в традициях режиссерской оперы, хотя иногда говорят, что «Опричник» бросает «режопере» вызов.

– Ещё в финале вы вывели царя на сцену, что не предполагалось у композитора. И всех запугали, что Кехман выйдет. Понятно, что это был маркетинговый ход.

– Да, мы выводим царя. Зачем? Чтобы показать, что он уже седой, уже не орёл – точно Наталью себе в палату требовал не для того, чтобы реализовать право первой ночи. Он хотел главного героя испытать. Тут для Андрея Морозова мог весь пазл сложиться, если бы он сделал, как ему все пели: «Покорись царевой воле. Царь зовет, таков закон!» – если бы покорился, то, может быть, всё благополучно для него и завершилось. Но Андрей оказался человеком, который смог предать всех – и родственников, и родную мать, и себя самого – но только не свою любовь, от невесты не отступился. В итоге Морозова топят в вине его собственной свадьбы, а царь качает Наталью на руках, то ли без сознания, то ли бездыханную.

– После премьерных показов Инстаграм взорвался восторженными отзывами, а критики очень сдержано отнеслись к постановке и пишут, что зацепиться особо не за что.

– Написано было немножко по-другому: «Вроде бы зацепиться не за что, но если проанализировать, то можно найти секрет успеха. И, видимо, он состоит в том, чтобы не переносить действие на Марс или в сумасшедший дом, а поставить традиционным способом, но постоянно контролировать внимание современного зрителя». Мне кажется, это вполне адекватная оценка.

– Понятно, что вы как профессионал промониторили сетевую реакцию. Как вы ее оцениваете?

– Сетевая реакция восторженная. Хотя есть и скепсис, что только подтверждает, что все эти посты настоящие. Цепляют сценографа и художника по костюмам Сашу Купаляна за излишний традиционализм. Хотя из первой «лубочной» сцены, из точного следования партитуре Чайковского мы выходим в свободное плавание: уже со второй сцены акценты смещаются.

– Постановка «Опричника», она же такая русская-русская, да? Предполагает ли это её зарубежную гастрольную судьбу?

– За рубежом вообще любят постановки а-ля рюс. Любят, когда Большой театр вывозит музейного «Бориса Годунова», где всё – как в Оружейной палате. Поэтому, мне кажется, «Опричник» может быть интересен по двум основаниям. С одной стороны, это русская картинка, близкая к музейной по своей стилистике. С другой стороны, это неизвестный, но чудесный, настоящий Чайковский, который для многих меломанов будет открытием.

Кстати, 2 июля Михайловский театр привезет «Опричника» в Клин, на фестиваль имени Чайковского. Мне очень нравится, что свою гастрольную жизнь эта постановка начинает именно с усадьбы автора. Это здорово!

– Отталкиваясь от своего опыта, что бы предложили для популяризации оперы, в том числе для нового поколения зрителей?

– Это в первую очередь более привычный для современной аудитории темп повествования, хронометраж. Но, конечно, и перевод на русский – из того же ряда условий. Если мы говорим о воспитании новых поколений зрителей и слушателей оперы, то, конечно, лучше дать им возможность слушать оперу на русском языке, чтобы к ней приблизиться, чтоб её полюбить.

– Вашим детям интересны ваши увлечения?

– Да, интересны. Сын даже был занят в спектакле как миманс. Мы провели с ним вместе весь репетиционный период. И когда родилась сцена клятвы, где Вязьминский повышает ставки и требует от главного героя убить кого-то из земских, а в итоге выбирает подростка, – эту роль исполнил мой 10-летний Никита. Кстати, поскольку он постоянно сидел с артистами хора, пока мы репетировали, то выучил все партии. И сейчас, когда гуляем, он иногда говорит: «Давай «Опричника»?», – и мы вдвоем начинаем петь наизусть.

Справка

Сергей Новиков. Родился 6 ноября 1977 года

Образование: окончил Нижегородское музыкально училище им. Балакирева и Нижегородский государственный университет имени Н.И. Лобачевского по специальности «журналистика».

Карьера: в 1999-2001 гг. – старший редактор ЗАО «Радио Рандеву», с 2001-го – пресс-секретарь полпреда президента РФ в Приволжском федеральном округе, с 2005-го – советник руководителя Федерального агентства по атомной энергии, с 2008-го – директор департамента коммуникаций госкорпорации «Росатом», с 2016-го – замначальника управления внутренней политики Президента России, затем начальник управления Президента России по общественным проектам.

Режиссерские работы: «Русалка» Даргомыжского (Концертный зал имени Чайковского), «Иоланта» Чайковского (театр «Геликон-опера»), «Реквием Верди» (Московская филармония, Красноярский театр оперы и балета, Нижегородский театр оперы и балета, Новосибирский театр оперы и балета, Михайловский театр, Геликон-опера), «Опричник» (Михайловский театр).

Поделиться в социальных сетях:




Самое читаемое

  • Константин Хабенский озвучил свою стратегию

    Сегодня, 24 ноября, в МХТ им. Чехова прошел сбор труппы, на котором новый художественный руководитель озвучил свои планы на два сезона вперед.    «Разрешите, я сниму маску в прямом и в переносном смысле», – сказал Константин Хабенский и начал сбор труппы с поздравлений всем, кто победоносно вернулся, а это Андрей Бурковский, Дарья Мороз, Игорь Золотовицкий и Николай Симонов – главный художник МХТ им. ...
  • Римас Туминас: «Талант не спасет, если нет вкуса»

    К столетию Театра им. Вахтангова Римас Туминас выпускает спектакль по одному из главнейших произведений в пантеоне русской классики – роману Льва Толстого «Война и мир». Главнейшему хотя бы потому, что едва ли не каждый зритель знаком с романом со школьной скамьи, а стало быть, сомнения и споры неизбежны. ...
  • Эдуард Бояков покинул пост худрука МХАТа им. Горького

    Эдуард Бояков ушел с должности художественного руководителя МХАТа им. Горького. Об этом он сообщил в Facebook. «Директор Владимир Кехман вечером предложил мне написать заявление. Я это сделал несмотря на то, что у меня пятилетний контракт. ...
  • Владимир Кехман планирует провести сокращение штата во МХАТе

    Новый глава МХАТа им. Горького Владимир Кехман рассказал, что собирается проводить масштабное сокращение штата нетворческих сотрудников театра ввиду сильного дисбаланса между творческим и управленческим коллективами. ...
Читайте также


Читайте также

  • «Профессия наша – создавать жизнь»

    К юбилею актрисы театра «Школа драматического искусства», заслуженной артистки РФ Марии Зайковой мы поговорили о начале творческого пути, новых ролях и работе со студентами. –  Мария, как Анатолий Александрович Васильев повлиял на ваше отношение к театру? ...
  • «Чистая правда о чистом гении»

    Сегодня, 29 ноября, юбилей отмечает народный артист, художественный руководитель Театра Наций Евгений Миронов. Пётр и Валерий Тодоровские, Никита Михалков, Владимир Бортко, Алексей Учитель, Валерий Фокин, Владимир Хотиненко, Глеб Панфилов, Николай Лебедев – в фильмах большинства из перечисленных режиссёров он сыграл ещё на заре своей кинокарьеры. ...
  • «Современник» поздравляет Евгения Миронова с юбилеем

    Сегодня юбилей отмечает художественный руководитель Театра Наций, народный артист Евгений Миронов. Достаточно перечислить имена больших театральных и кинорежиссёров, с которыми он работал на сцене и съемочной площадке, перечислить героев, которых ему посчастливилось сыграть, перечислить названия фестивалей и инициатив, к которым он имеет отношение, чтобы всего перечисленного вдруг стало недостаточно для определения того, кто есть Евгений Миронов. ...
  • Алексей Золотовицкий: «Я очень любил бегать на галёрку»

    Алексея Золотовицкого – сына Игоря Золотовицкого и Веры Харыбиной – еще в школе «записали» в артисты. Но он поначалу сопротивлялся судьбе – окончил журфак МГУ. И все же актерские гены взяли вверх… – Алексей, первый театр, в который вы попали в своей жизни, это был Театр сатиры, где работала ваша мама? ...
Читайте также