«Горенштейн – какой-то удивительный провидец»

Кончаловский, Каменькович и Кобелев – о писателе и сценаристе Горенштейне

 

За последнее десятилетие в России вышло более полутора десятков книг Фридриха Горенштейна (как напечатанных впервые, так и переизданных) и поставлено несколько спектаклей, в частности по пьесе «Бердичев» в Театре Маяковского, по первой пьесе Горенштейна «Волемир» в «Мастерской Петра Фоменко», по рассказу «Дом с башенкой» в РАМТе и рассказу «С кошелочкой» в Театре «У Никитских ворот». Еврейский музей и центр толерантности по случаю 90-летия со дня рождения писателя провел международную онлайн-конференцию «Фридрих Горенштейн и традиция русской литературы XIX-ХХ веков» и собрал высказывания режиссеров, которые работали с его текстами или даже были знакомы.  

Андрей Кончаловский

– Какое впечатление Фридрих Наумович произвел на вас при первой встрече?

– Фридрих появился на киностудии «Мосфильм» как такой странный экзотический тип. В каком-то клетчатом пиджаке, глазами моргает – очень застенчивый. Но не интровертный, он мог быть и агрессивным, и ироничным. Фридрих попал в мое поле зрения, кажется, на каком-то худсовете. Мне тогда показалось, что он похож на Гоголя. Только еврейского Гоголя. И акцент у него был совсем местечковый. От него всегда было ощущение какой-то незащищенности. Внутренне он был очень чувствительный человек, я бы даже сказал сентиментальный. А потом в журнале «Юность» вышла его первая повесть, и Андрей Тарковский первым обратил внимание на его литературу.

– Как вам работалось с Горенштейном-сценаристом?

– Я, когда начал снимать свой первый фильм, попросил Фридриха со мной поработать над повестью Чингиза Айтматова «Первый учитель». Хотя сценарий уже был предложен, Фридрих привнес в замысел тот самый трагический и очень чувственный взгляд, каким он обладал. Он был очень чувственный человек. Я считаю, что вообще все еврейское искусство чрезвычайно чувственно.

И как он обожал женщин! Очень смешно было смотреть, как он ухаживает. В этом тоже была его чувственность… И в его вещах всегда чувствовался запах. Запах и вкус. И это его курочка, он всегда варил этот «еврейский пенициллин», просто меня замучил этой курочкой: «Я себе сва’ил ку‘очку».

– А что для вас литература Горенштейна?

– Вы знаете, литература, как и любое искусство, имеет национальность – какими-то внутренними мотивами, интонациями. И литература Фридриха была как раз еврейским искусством, которое возникло, условно говоря, на границе католицизма и православия – из Западной Украины. Ведь именно оттуда идут многие корни еврейской культуры. А скорее всего потому, что это были места, где скапливалось население, которое жило как крестьяне, и одновременно с этим им не разрешали заниматься крестьянским трудом. Удивительная вещь!

И именно здесь родились великие писатели-евреи мирового уровня – Шолом-Алейхем, Исаак Башевис Зингер, – которые оставили удивительный, нерастворившийся в другой культуре, цивилизации след. Среди них же и Горенштейн – для меня он больше, чем писатель. Он часть большой культуры, возникшей на крохотном клочке земли.
Часто он описывал жизнь еврея при советской власти, но через собственное восприятие мира. Нередко иронично, что являлось некой самозащитой. Зачастую в его персонажах было что-то героическое, как самопожертвование… Я всегда очень радовался его художественным открытиям. И он мне рассказывал о своих литературных замыслах, улыбаясь застенчиво. А потом он обязательно плакал от избытка чувств...

– Как вам кажется, почему имя Фридриха Горенштейна не так популярно среди читателей?

– К сожалению, Фридрих как художник родился слишком поздно. В том смысле, что, если бы он творил на 30 лет раньше, он был бы более читаем. А он родился тогда, когда чтение уже сходило на нет. Хотя в то время, при советской власти, люди еще много читали, но его не печатали. Печататься он стал только в 90-е, а тогда настал конец читающей публике. Появился Интернет и прочее. А чтобы читать Горенштейна, нужно иметь много времени. Причем не физического времени, а душевного. Надо иметь возможность быть щедрым по отношению к тому, сколько времени ты можешь посвятить искусству. Это жертва.

Когда я говорю «жертва», то имею в виду, что сегодняшний мир живет по американскому принципу «время – деньги». И вот мы обменяли время на деньги. А литература требует времени, так же как серьезная музыка или философия. Поэтому, отдавая дань Горенштейну, мы выступаем как археологи, которые могут любоваться каким-то черепком, понимая бесценность этого осколка. Но для большинства пешеходов это просто черепок. И это вот такой мой, в достаточной степени грустный, взгляд на судьбу Горенштейна. Потому что он недооценен. И то, что есть люди, которые хотят посвятить время изучению его, – это серьезный этический поступок.

Евгений Каменькович

– Вы ставили в «Мастерской Петра Фоменко» спектакль по пьесе «Волемир». Как случилась эта работа и ваше знакомство с творчеством Горенштейна?

– Дело было в середине 80-х. Тогда артист Зиновий Высоковский в Театре сатиры (он также известен как пан Зюзя в «Кабачке 12 стульев») в кои-то веки решил сделать важный и честный спектакль, назовем его «исповедью клоуна». Назывался он «Пятая сторона света». И Высоковский, как человек, чье детство прошлось на военные годы, взял «Дом с башенкой» Горенштейна. Но имя автора тогда нельзя было называть и поэтому, когда мы заполняли паспорт спектакля, вместо Горенштейна вписали: «Рощин». Так я и познакомился с творчеством Фридриха Наумовича.

А с «Волемиром» очень простая история. Пётр Наумович Фоменко, который для всего нашего театра и, может быть, для всей театральной общественности открыл Горенштейна своим спектаклем «Государь ты наш, батюшка» по «Детоубийце» в Театре Вахтангова с молодыми Сухановым и Маковецким, периодически подсовывал мне то «Волемира», то «Бердичева». Но я понятия не имел, как это делать.

Так бывает, что некоторые пьесы лежат и ждут своего часа. И вот в 2015 году, когда Пётр Наумович уже покинул нас, я снова прочитал «Волемира» и понял, что делать это надо обязательно. И мы начали работать. Очень интересно, когда наталкиваешься на что-то новое. Казалось бы, все персонажи понятны. У нас была очень хорошая команда – молодые и старые артисты, и мы легко с этим разобрались. А вот с главным героем не разобрались до сих пор. Понятно, что все мы вышли из гоголевской «Шинели», но маленький человек, который описан у Горенштейна… у него такие фантастические драматургические сценические пертурбации, изменения. Его нельзя назвать ни плохим, ни хорошим – он настолько разный и непредсказуемый, и очень сложный, и очень колючий. У Горенштейна я прочитал уже все, и даже «На крестцах», что потребовало несколько месяцев. Но «Волемир» – это задача из высшей математики, как только идешь традиционным путем – ничего не получается.

Великий русский артист Сергей Юрский – он был незадолго до своего ухода у нас на спектакле, и мы очень долго с ним про это говорили – сказал: «Ну, вы вообще поменьше идиотничайте». Потому что в этой пьесе все вроде тянет на своеобразную комедию, но на самом деле все, что вытворяет главный герой, достаточно страшно. Для меня до сих пор это – спектакль-загадка. И слава богу, что зрители его хорошо принимают, мы играем уже шестой год. Для меня там очень много вопросов. К себе, к Горенштейну, к Томасу Моцкусу, который замечательно это играет.

– Почему, по-вашему, нужно читать Горенштейна сегодня?

– Потому что он какой-то удивительный провидец. Вот я все жду, что кто-то поставит или снимет «Место». Это вроде про советские 50-е годы, но там столько ситуаций, которые случаются сейчас.

Мне кажется, что Горенштейна надо читать, ставить, снимать фильмы, потому что он колючий, неудобный, потому что его сложно читать, потому что он великий мастер русского языка. Мне его судьба внешне кажется очень драматичной. И те люди, которые сейчас занимаются сохранением памяти о нем – Векслер и все остальные, – большие молодцы. Но, будем откровенны, такой популярности, которой он заслуживает, пока не происходит. И я не знаю, почему. Такое ощущение, что он твои раны расчесывает. Совесть у нас у всех больная всегда. И вот Горенштейн все время нажимает на какие-то участки твоего сознания. Может быть, это касается только тех людей, которые жили в одно с ним время, и мне очень интересно разговаривать с теми людьми, кто не жил тогда, а читал Горенштейна с чистого листа.

Очень надеюсь, что до конца моей жизни мне удастся сделать «Споры о Достоевском», так как это тоже абсолютно выдающееся несценическое чудо. Нужно сделать это каким-то театральным явлением, потому что все – в театральном институте, где я преподаю, или в театре, где работаю, — сталкиваются с Достоевским, и всегда начинаются споры. А Горенштейн умудрился все это как-то объединить. И поставил в этой пьесе такое количество важных вопросов, что у меня складывается ощущение, будто она написана сегодня.

Мне кажется, что человек, читающий Горенштейна, становится чище. Я боюсь слова «лучше»... Мы живем в слишком материальном и денежном мире, но есть другие ценности. Не зря критики говорят, что литература Горенштейна имеет религиозную составляющую. Вообще он в высоком смысле исторический писатель. И слава богу, что все его сценарии опубликованы. Он очень здорово представлял себе, что было раньше, что было при его жизни и, наверное, что происходит сейчас. Я отвечу так: Горенштейна нужно читать для собственного самосовершенствования.

Никита Кобелев

– Расскажите, как появилась идея поставить спектакль «Бердичев» по Фридриху Горенштейну?

– Предложение ставить Горенштейна я получил от художественного руководителя Театра им. Маяковского Миндаугаса Карбаускиса. Автор для меня открылся и стал очень близким. Хотя еврейская тема в этническом плане мне была не слишком близка, но я проникся этой историей и всей культурой. И мы за этот спектакль даже получили премию Федерации еврейских общин, и в Израиль его возили, играли в театре «Гешер», и по России в разных городах. В общем это была очень знаменательная встреча с большой литературой.

– Как вам кажется, актуален автор сегодня?

– Безумно актуален. Мне кажется, он Достоевский XX века, пытался разобраться с такими корневыми проблемами – со злом внутри человека, откуда оно возникает. Особенно после Второй мировой войны: откуда зло в человеке возникает, как оно им завладевает? И, конечно, Горенштейн –  философ. Не самый удобный писатель – острый и резкий, но очень глубокий.

– Что, на ваш взгляд, выделяет его на фоне его современников?

– Во-первых, он был признан в очень узких кругах. Тарковский в своих дневниках написал, что Горенштейн – гений, когда прочитал его роман «Псалом». Хотя рядом в этих же дневниках он очень придирчиво отзывается практически о всех режиссерах, писателях.

И при этом Фридрих Наумович абсолютно не был признан широкой массой читателей, о нем очень мало знали. Хотя были писатели, кто не печатался, но про них знали, а Горенштейн – писатель для умных, интеллектуалов, и его как раз очень за это ценили. А на фоне шестидесятников он выделялся еще тем, что в нем не было никакого романтизма, не прослеживалось никакой мучительной интонации. У Горенштейна вообще довольно мрачный взгляд на 60-е годы. Он не питал никаких иллюзий на тему того, что в стране какое-то новое веяние, что что-то поменяется.

Трезвомыслящий, ернический и с трагической интонацией. Глобальность вопросов, которые он поднимал, его и выделяет. Мало кто пытался заглядывать в эту бездну среди его писателей-современников.
Поэтому, наверное, и Тарковский с ним сотрудничал. И когда уже Лем посмотрел фильм «Солярис», он сказал, что это какая-то достоевщина: «Я такое не писал». Горенштейн, думаю, внес свою интонацию в этот фильм.


Поделиться в социальных сетях:



Читайте также

Читайте также

Самое читаемое

  • «Покраснел бы и Бергман»

    На 75-м Каннском кинофестивале показали фильм Кирилла Серебренникова «Жена Чайковского», единственную российскую картину вошедшую в основной конкурс киносмотра. Вот что о ней пишут в западных СМИ.  Screen daily (Jonathan Romney): «В фильме «Жена Чайковского» семейная жизнь русской иконы изображена как мука, напряженная настолько, что покраснел бы и Бергман или, если уж на то пошло, Кен Рассел, который трактовал ту же историю в своем фильме «Любители музыки». ...
  • Римас Туминас о провокации пранкеров: «Это превратили в расправу надо мной»

    В социальных сетях и на некоторых интернет-ресурсах появились публикации разговора режиссера Римаса Туминаса с известными российскими пранкерами, которые свой розыгрыш превратили в провокацию. От имени министра культуры Украины они пригласили режиссера в Киев ставить спектакль «Мой друг Бандера», а беседу смонтировали в негативном для Туминаса ключе. ...
  • Кирилл Крок: «Теперь за театр отвечаем только мы с вами»

    Директор Вахтанговского театра обратился к своим коллегам по театру в связи со сложившейся ситуацией. Дорогие вахтанговцы! Мы в 101-м нашем театральном сезоне переживаем очень сложные, я бы сказал трагические времена. Я уверен, что вы всё читаете, видите и знаете. ...
  • Театр Вахтангова прекращает сотрудничать с Римасом Туминасом

    Сегодня, 6 мая, стало известно, что Театр Вахтангова прекращает сотрудничество с Римасом Туминасом. Об увольнении режиссера и художественного руководителя сообщается в соцсетях театра.  «Римас Туминас, возглавлявший Театр имени Евгения Вахтангова с 2007 года по 9 февраля 2022 года, с 1 марта по состоянию здоровья и в связи с необходимостью лечения находился в отпуске за свой счет в Литве. ...
Читайте также