Егор Трухин: «Мои родители ­– это часть моего мира»

 
Режиссер Егор Трухин ­– сын актера Михаила Трухина и актрисы Любови Ельцовой рассказал «Театралу», как в пять лет выходил в спектакле «Дуэль» на сцену Театра на Литейном, но уже в том возрасте понял, что хочет быть режиссером.
 
– Егор, расскажите о своих первых детских театральных впечатлениях.  
Можно сказать, что я вырос в театре и на съемочной площадке. Более того, я начал ходить в театре! Свои первые шаги я сделал в Театре на Литейном в то время, как мои родители репетировали какой-то спектакль. На служебном входе была такая будка, где сидел прекрасный охранник, у которого меня родители оставили и пошли на репетицию. Там у охранника был для меня какой-то специальный маленький детский «загончик» или манежик. И вот идет очень важная репетиция, чуть ли не генпрогон, и вдруг помреж из-за кулис начинает моей маме очень громким шепотом «кричать»: «Люба, пошел! Пошел!» За кулисами началась какая-то суета. Мама стала смотреть за кулисы, репетиция остановилась, режиссер стал кричать: «Что происходит?!» И тут маме уже в полный голос все говорят: «Ваш Егор пошел!» И вся команда, все, кто был на репетиции (и режиссер, и артисты), побежали смотреть, как я пошел. Я, конечно, этого не помню, и знаю только по рассказам родителей, но в театре до сих пор эту историю вспоминают.

Все мои первые театральные впечатления, конечно же, связаны с моими родителями и их ролями. Например, я до сих пор вспоминаю, как маленьким мальчиком (мне было семь или восемь лет) увидел папиного «Гамлета», когда его привезли в Питер из Москвы, из МХТ. Это была постановка Юрия Николаевича Бутусова. Я помню, что я тогда смотрел этот спектакль и плакал вместе с папой на каком-то монологе, потому что думал о том, что это не по роли, а на самом деле папе плохо. Когда ты маленьким ребенком видишь папу или маму на сцене, ты не еще до конца понимаешь, что это роль, игра.

Еще помню, как мы с мамой и сестрой смотрели телевизор, а в это время шел какой-то сериал. Тогда я в первый раз увидел папу по телевизору, я подумал, что это не фильм, а новости, и что с папой что-то случилось, что в него стреляют. Я начал плакать, а мама мне стала объяснять, что это такая работа. Так что про актерскую профессию я узнал на кухне перед телевизором.

Мои первые театральные впечатления оттуда – из детства, потому что я присутствовал на репетициях, прогонах и спектаклях. Практически на все папины и мамины спектакли я ходил еще с детсадовского возраста. Потом папа уехал в Москву, и мы с ним стали видеться реже. А когда я уже сам переехал в Москву, мы стали снова больше общаться и ходить друг к другу на спектакли, потому в Колледже Табакова у меня тоже начали появляться какие-то свои театральные работы.  

В любом случае, я был очень театральным ребенком… Когда режиссер Арсений Овсеевич Сагальчик ставил в Театре на Литейном «Дуэль» по Чехову, там играл папа и кажется, мама тоже. И в этом спектакле была какая-то маленькая, буквально в несколько эпизодиков роль Костеньки. Меня попросили ее сыграть – надо было выйти на сцену и прочесть фрагмент из «Мцыри». Я был совсем маленький, мне было лет пять-шесть. Мама мне помогала и Я выучил довольно большой отрывок из «Мцыри». Я выходил на сцену, абсолютно не понимая, что это ответственность… Тогда у меня еще не было  того страха, который сейчас уже у меня присутствует. Почему-то тогда все это происходило очень естественно – выходишь, говоришь какой-то текст, веселишься, со зрителем заигрываешь и уходишь... Все артисты тебя пытаются увести со сцены, потому что этот эпизод длится уже вместо двух минут семь, а мальчик все бегает и за ним невозможно угнаться. Еще помню, что я читаю «Мцыри» (уже на пятый или шестой раз), и зрители мне начинают аплодировать раньше, чем я дочитал до конца. И я после этого уже не стал дальше читать, потому что всё, раз – аплодисменты, значит, можно уходить, значит, я всё сделал. На следующий раз я вышел на сцену, дочитал до того момента, на котором мне в прошлый раз зааплодировали, и жду, а зал не реагирует... Но текст-то я дальше уже и не повторял, поэтому просто сказал зрителям, что дальше не помню и ушел. Так что всякое бывало.

Что говорили родители в связи с такими казусами? Как-то воспитывали?
– Нет, никакого жесткого воспитания – как надо, как не надо, что правильно, что неправильно – не было. По крайней мере, я не помню такого. Это уже потом родители мне стали что-то советовать, когда я поступил в колледж, когда учился в ГИТИСе… И сейчас, когда мы говорим с родителями о профессии, когда я им какую-то свою работу показываю или когда прихожу смотреть какую-то их работу, мы друг друга постоянно критикуем но, естественно, делаем это, любя. Но раньше, когда я был маленьким, такого совсем не было. Родители просто радовались за меня и смеялись надо мной. Было как-то классно и легко.

А когда вы ребенком снимались с папой в сериале «Улица разбитых фонарей», трудно было?
– Честно скажу, я подробностей этого не помню. А если вы имеете в виду, стеснялся ли я папу на площадке – совсем не стеснялся. Мне кажется, он меня стеснялся больше.

Я вообще, практически, не помню всех этих съемок, потому маленький был и снимался в небольших эпизодах. Например, меня однажды снимали, когда я был еще в коляске. А был случай, когда меня на площадку привели, потому что нужен был мальчик, который должен просто пробежать по коридору. И мама рассказывала, что я, естественно, не мог просто так пробежать, и меня потом долго искали по всей съемочной площадке.

– А какие яркие моменты вы помните лично, а не по рассказам родителей?
–  Есть одно очень теплое воспоминание: папа репетирует в Театре на Литейном спектакль, и там в зале находятся только режиссер, папа и еще какой-то артист, то ли Сережа Мосьпан, то ли еще кто-то. И вот, я просочился в зал, меня никто не заметил. Я под сиденьями партера пробрался под ноги к режиссеру и смотрел на то, как папа репетирует из-под режиссера. Вот это я помню! Мне было так интересно наблюдать за репетицией. Мне тогда это показалось какой-то очень удачной точкой обзора я был почти режиссером, но никто меня не видел – ни папа, ни световики, ни папин партнер, ни режиссер. Я довольно долгое время там просидел, и потом, когда мне стало скучно, очень тихо и аккуратно выбрался обратно из зала. В чем плюс ребенка – ты можешь вот так незаметно наблюдать за происходящим!

– Вот с чего начались ваши режиссерские опыты!
Да, может быть, оттуда все пошло… Я был почти режиссером в тот момент. А сейчас уже я – режиссер сижу в зале, как тогда сидел тот человек, и возможно под моим креслом какой-нибудь ребенок притаился и смотрит на сцену…

Вообще, мне с детства театр больше нравился.  От съемочной площадки у меня было впечатление какой-то дикой суеты. Когда я приходил к родителям на съемки, у меня было ощущение, что люди там только и делают, что суетятся, бегают и ничего не успевают. Кстати, у меня особенно и не изменилось это ощущение даже после того, как я сам начал работать в кино. Когда кино снимается, особенно наше, это происходит очень быстро, ведь всё стоит денег – время, площадка. Сейчас я стал в этом более-менее разбираться и понимать, почему всё так. Очень мало режиссеров перед съемками репетируют с артистами, и это большая проблема, у нас из-за этого нечасто хорошее кино получается. Я считаю, что не хватает репетиций, не хватает какого-то спокойствия. Эта суета превращает всё в конвейер.

А театр чем крут – что ты с артистами прячешься в черной коробке сцены на три-четыре месяца. У тебя дедлайн – через 4 месяца ты должен выпустить спектакль, но у тебя все-таки есть это время. Мне нравится, что в театре ты можешь до какого-то момента не торопиться.

– И это вы уже в детстве заметили?
Да, театр – это такой подробный и долгий процесс. А кино – скорость и очень часто невозможно ничего успеть. Я в детстве это понял сразу. И поэтому потом, когда я уже учился сначала в театре юношеского творчества в Питере, потом в колледже Табакова, потом в ГИТИСе я все эти 12 лет занимался, в основном, театром. По крайней мере, я учился на театральные, а не на киношные профессии. Всегда главным был и есть какой-то неторопливый процесс, когда сначала ничего не получается, и ты долго думаешь: как, что, про что, зачем… И вдруг через какое-то время – далеко не сразу – начинает получаться. Вот это мне жутко нравится, в отличие от кино, когда ты приехал на площадку, тебе дают текст, а через два часа тебе надо его «выдать» и потом забыть навсегда. В кино очень «одноразово», по моим ощущениям. Я не говорю, что не люблю кино. Просто разница для меня очевидна, и театр мне ближе!

–  Но несмотря на это, вы сами недавно сняли фильм как режиссер.
– Да, как раз недавно вышел в сеть мой первый киноопыт, мой эксперимент. Это короткометражка, которая называется «Тихо». Это кино про Петербург и про мое ощущение от этого города. Так как я в нем родился, у меня есть какие-то собственные «привязки» к этому городу и свои стереотипы. Этот фильм связан с тем, что я в нем родился и жил, а потом мне надо было оттуда уехать. Я уехал, и с 16 лет в Питере не живу. Каждый раз, когда я туда приезжаю или приезжал, я стал замечать, что все меньше и меньше остается знакомого – друзей, родственников, каких-то мест. Главное, людей, с которыми ты был знаком и дружил, становится все меньше и меньше. Про это ощущение какого-то непрекращающегося наступления пустоты, когда ничего знакомого уже не остается в родном городе – вот про это я попробовал снять кино.

– Вы сами написали сценарий?
Да, я его полностью сам придумал, и сам снял как оператор. Там были ребята, которые мне помогали снимать, но за камеру держался, в основном, я.

– Как режиссер вы с родителями не работали в театре или кино?
В этом фильме есть эпизоды, где я снял и папу, и маму. Мои родители – это же тоже часть моего мира, ощущения моего города. Мне было очень важно, чтобы их было видно в этом фильме, потому что они для меня тоже этот город. Раньше мы все жили там, а сегодня я уже не живу в Питере, папа тоже, моя сестра Даша тоже уже в Москве. Там осталась только мама. Папа специально приехал в Питер на один съемочный день. Мы его сняли, а потом мы поехали в Театр на Литейном, и там есть сцена, где я снял маму. Для меня  было важно их как-то для себя запечатлеть, что они часть моего мира.

– Когда вы ставили в МХТ спектакль «Мама», ваши взаимоотношения с родителями отразились в этом, или это всё же Зеллер?
Естественно, это спектакль про мою семью. Конечно, это Зеллер, но моими глазами. Кто такой режиссер? Это тот, кто делает по-другому, не так, как написано. Когда делал этот спектакль, я, отталкиваясь от текста, думал все равно о своей семье и своей маме, о своем папе, о себе… И о том, что происходит с женщиной, когда она начинает понимать, что осталась одна. Мне кажется, этот спектакль про это. Это попытка моего диалога с моей собственной мамой.

–  Что мама говорит об этой работе и вообще о ваших работах? Хвалит или критикует?
Мои родители меня всегда поддерживают! Хотя и критика есть, потому что мама невероятно образованный человек, она очень хорошо разбирается в театре и кино. Естественно, когда я ей что-то показываю, ожидаю, что она и поругает чуть-чуть. И это случатся. Но это всё разговоры про профессию. Она понимает, что я взрослею и с каждым годом становлюсь более самостоятельным и прохожу какой-то свой путь. Но мы с удовольствием просто часы напролет можем обсуждать с ней какую-то мою работу, ей это всё очень интересно. И папе тоже. Нам всегда есть, о чем поговорить. Мы – все втроем – и моя сестра Даша тоже, заняты одним общим делом. Только я немножко по другую сторону, потому что больше работаю как режиссер.


Поделиться в социальных сетях:



Читайте также

  • Сергей Безруков озвучит аудиогид для музея Есенина

    Сергей Безруков озвучит аудиогиды к экспозициям музея-заповедника имени Сергея Есенина, расположенного в селе Константиново Рязанской области.   «Сейчас ведется работа по озвучиванию аудиогидов по экспозициям музея-заповедника, – цитирует ТАСС сообщение музея. ...
  • Александр Молочников: «Мне важно поговорить о нью-йоркской культуре»

    В Нью-Йорке режиссер Александр Молочников представил эскиз спектакля Chekhov in the Chelsea. Постановка – на английском языке, почти во всех ролях – американские артисты, некоторые из них когда-то были связаны с русским театром. ...
  • Не стало Елены Дьяковой

    В Москве скончалась литературный и театральный критик, одна из ведущих сотрудников «Новой газеты» Елена Дьякова. Она умерла в возрасте 60 лет, после продолжительной болезни. «Умерла Елена Дьякова. Блистательный театральный критик, товарищ по «Новой газете». ...
  • Семь фильмов Леонида Гайдая

    30 января исполняется 100 лет со дня рождения короля советской комедийного кинематографа – Леонида Гайдая. К этой дате «Театрал» подготовил подборку самых известных картин режиссера. 1. Самогонщики (1961) Трус, Балбес и Бывалый решают поставить на широкую ногу изготовление самогона – но терпят сокрушительное фиаско. ...
Читайте также

Самое читаемое

  • «Анна Каренина» Римаса Туминаса в Тель-Авиве

    25 января в израильском театре «Гешер» Римас Туминас представил премьеру спектакля «Анна Каренина». На одном из первых показов побывала театральный блогер Нина Цукерман, публикуем ее отклик на эту постановку. ...
  • Дмитрий Назаров с супругой уволены из МХТ

    Народный артист РФ Дмитрий Назаров и его супруга актриса Ольга Васильева уволены из МХТ им. Чехова, сообщает «МК» со ссылкой на приказ художественного руководителя театра Константина Хабенского.   Причиной увольнения называют позицию супругов против СВО, которую артисты высказывали публично. ...
  • Иван Панфилов: «У мамы тонкое чувство юмора»

    В 2018 году в преддверии юбилея легендарной Инны Чуриковой «Театрал» побеседовал с сыном актрисы Иваном ПАНФИЛОВЫМ. Сегодня в память об актрисе мы вновь публикуем это интервью.    – Иван, что для вас значит быть сыном поистине легендарной актрисы? ...
  • В ожидании «Щелкунчика»

    Балет Большого театра «Щелкунчик», созданный по мотивам сказки Гофмана, один из главных символов новогодней Москвы. В преддверии спектакля костюмеры ГАБТа провели экскурсию для «Театрала». В пошивочных цехах, размещенных на девятом этаже Исторической сцены, подготовка к спектаклю начинается примерно за полтора-два месяца до первого показа. ...
Читайте также