Армен Джигарханян

«Хочу, чтобы глаза не тускнели»

 

Джигарханян преодолел уже немало юбилейных дат – все-таки 3 октября ему семьдесят, но прилюдно не отмечал их ни разу. Всегда прятался. Не от возраста – от пафоса, над которым привык смеяться. Главный армянин России, не просто народный артист – народный любимец, формальных доказательств этой любви – речей, букетов, почетных грамот, старается избегать. Вот и теперь «датские» мероприятия пройдут среди родных и друзей в городе Даллас, штат Техас, куда Джигарханян последнее время зачастил. Когда же фанфары отгремят в отсутствие виновника, он вернется. Работать надо.
У себя в театре Армен Борисович на данный момент и худрук, и директор, и главный бухгалтер, и педагог, и режиссер – в январе начнет ставить «Генриха IV». Жаль только – не артист. Сцену покинул несколько лет назад, придерживаясь утесовской формулы: «Лучше уйти на десять лет раньше, чем на один день позже». Джигарханян ушел значительно раньше, чем мы насытились его мощным талантом. Так что скучаешь по нему особенно остро, а встрече с ним радуешься вдвойне.

– Армен Борисович, неужели юбилея совсем не будет?

– Я тебе скажу официальную версию, мы пока ее придерживаемся: в следующем году, в 2006-м десять лет нашему театру. А поскольку я все-таки папа этого мероприятия, то через год мы обе даты объединим. Уже есть предложение от Республики Армения приехать к ним на гастроли с Шекспиром и там отметить мой славный юбилей.

– По информагентствам прошло, что вы были в Армении совсем недавно, с Кочаряном встречались.

– Инициатива была, скажу тебе честно, со стороны президента. Чтобы я не забывал, что я армянин. Но были еще две личные причины. Во-первых, мой хороший друг женился, пригласил на свадьбу. Во-вторых, у меня в Америке есть замечательный приятель, у него мальчик, и он хотел его крестить в Эчмиадзине. Мы ездили туда, встречались с католикосом.

– О чем говорили?

– Про жизнь. Я был пленником прошлого католикоса Вазгена. Он был великий человек. Но и у нынешнего хорошая убежденность, хороший ритм – он не торопится, внимательно слушает, хорошо говорит. Подарил мне крест из хрусталя, очень красивый, переливается весь.

– Как вас встречают в Армении – как национального героя?

– Хорошо встречают. На «ты» встречают, не на «вы». Обнимают, что-то говорят… На колени никто не падает.

– А ревность к тому, что человек уехал, состоялся в России?

– Нет. Нету этого, и слава Богу. Конечно, находится пара гниленьких людей, которые спрашивают: «Вас обидели, да, что вы уехали в Россию?» А кто меня обидел? Меня никто не обижал. Но большинство, наоборот, уверены: лучший артист России – наш Джига! Что наивно с их стороны, но пусть люди порадуются…

– Вы ведь уже лет сорок в Москве?

– Тридцать восемь. Я приехал в 67-м году. Я там меньше жил, чем здесь.

– Назад не тянет хотя бы иногда?

– В Ереван? Нет. Там близких никого не осталось. Когда меня спрашивают: «Хочешь долго жить?» – я говорю, а вы сумеете организовать, чтобы я не остался один? Моей мамы уже десять лет нет на свете, а я ей до сих пор что-то рассказываю. Не потому что у меня мозговые явления начались, а потому что она хорошо слушала. Она смеялась.

У нее было чувство юмора и мощное равновесие, я не знаю откуда. Она была не философ, не теоретик, но, если я ей говорил: «Этот мне то-то сделал...» – «Сам пожалеет потом, увидишь. Все к лучшему», – она мне говорила. «Как к лучшему, ты видишь, в говне нахожусь?!» – «Вот помяни мое слово», – она говорила. И всегда оказывалась права.

Я тут занимался своим здоровьем и понял такую вещь, которую даже врачи не все понимают. Существует приспосабливаемость человека к болезни. И врачи, врываясь туда, только портят дело. Так и в жизни. Другие могут ахать: «Боже мой, как он с этим живет?» – а ты сам приспосабливаешься. И выясняется в итоге, что это твое спасение. Не пошел туда, куда вроде бы надо было пойти. Не захотел того, чего должен был захотеть. И этим спасся.

– Вы кухню какую предпочитаете, армянскую?

– Совсем не люблю кушать. Совсем.

– Ничего себе, кавказский мужчина – не пьет, не ест…

– Можно раз или два в месяц пойти куда-то вкусно поесть. Но так чтобы «кухня», «люблю» – этого нет. Я даже у космонавта одного спрашивал: у вас там специальные таблетки вместо еды, нельзя их достать?..

– Вы в своем театре хозяин-единоличник – и спектакли принимаете, и счета проверяете, и на прием к высокому начальству пробиваетесь. Не надоело?

– Надоело. Я как парикмахер Рабинович, который повесился и оставил записку: «Всех не перебрОешь»… Я знал, что у нас крепостной театр, но, оказывается, не знал, до какой степени. Надо, чтобы боялись. Чтобы – цыц! – и все встали смирно. А если ты наивно говоришь: давайте вместе решим этот вопрос… Сейчас у нас ау-ди-тор-ская проверка. Видишь, какие слова теперь знаю – «аудиторская». Я наших спрашиваю: ну как? Они говорят: пятнадцатый век. Как будто компьютеров нет, на счетах считают.

Кроме того, коллективное творчество – вещь страшная. Теперь я в этом окончательно убедился. Самые амбициозные люди – они в искусстве, в театре.

[%4150%]– Вы только сейчас это поняли?

– Я как-то всегда ухитрялся жить отдельно. Меня упрекали, что я не участвую в жизни коллектива. В месткоме меня нет, в профкоме нет… Я искренне извинялся, говорил, что мне туда нельзя, я буду смеяться, издеваться, а там серьезные люди сидят… Однажды меня пригласили в жюри кинофестиваля, так они все прокляли. Они собирались, обсуждали, баля-баля… Я сказал: ребята, давайте я лучше уеду… В молодости я провалил роль Бетховена на телевидении, потому что там был текст: «Вчера закончил Пятую симфонию». Я не мог его произнести, начинал смеяться.

Я все равно не сдамся, наверное. Я все равно буду клоуном. Потому что и художественный руководитель – это тоже клоун. Нельзя среди клоунов быть просто руководителем. Но, конечно, надоело не своим делом заниматься.

– Так своим делом заниматься – на сцене играть – вы теперь тоже не хотите.

– Тоже надоело. Я уже два года не играю. Может быть, пару раз было, когда я смотрел какой-то спектакль и у меня внутри шевельнулось… Но не более. Потому что сейчас я знаю, как надо играть. Но знаю при этом, что меня не хватит. Что я могу брак дать. Если мне удастся – страшно даже произносить эти слова,– но, если мне удастся уговорить моих ребят на того Шекспира, про которого я думаю, тогда я буду считать, что я сыграл.

Я был на концерте Гергиева. Он дирижировал, и было ощущение, что эту музыку он сам написал. На моих глазах он рожал эту музыку. Так можно играть и в драматическом театре, хотя это очень трудно. Существует даже мнение, что так можно сыграть один-два раза. Я нескромно, на примере «Трамвая «Желание», тебе скажу, что и двадцать пять лет подряд можно так играть. Каждый раз испытывая определенные физиологические чувства.

Театр – это самое больное, самое скрытое, самое потаенное. Не надо поцелуи подзвучивать, как в американском кино. Наоборот, я должен бежать за ними, чтобы подсмотреть, как они целуются. А тут они мне в ухо лезут…

В театре, как нигде, существует проблема потенции и импотенции. Я видел восьмидесятилетнего академика, который, как юноша, делал операцию. А в искусстве такого не бывает.

– Вы думаете, что все легенды о знаменитых «стариках» – это только легенды?

– Легенды. Если речь не идет о мемориальном театре. Когда произведение искусства становится произведением истории. «Слушай, два притопа он сделал сегодня, какой молодец!..»

В жизни есть такие отношения: милая, как вы сегодня хорошо выглядите, позвольте ручку, возьмите цветочки… А есть желание!.. Это энергетика невероятная, это грубость, это напор!!! Потенцию нельзя имитировать, даже если ты играешь трехсотлетнего старика. Я так думаю. Более того, я нескромно полагаю, что иногда добивался на сцене такого состояния. И мне не нужно, чтобы на меня теперь снисходительно смотрели.

– Разве дело только в возрасте? У многих молодых актеров энергетика нулевая.

– Конечно. Поэтому я и боюсь за нашего Шекспира. Я не знаю, смогут ли они, условно говоря, три минуты на сцене так орать, чтобы в зале: тихо, тихо, ребята, он умрет сейчас!.. Играть под сурдинку – этим все владеют. Я много видел таких спектаклей, сам в них играл. Когда: «Ну, Коля, садись, рассказывай…» И Коля садится и что-то нудное полчаса рассказывает.

– Вы не разочаровались в вашей любимой Америке?

– Нет. Нет. Помимо налаженного быта, о котором не стоит говорить, в Америке есть два явления – это Бог и Закон. Одним из сильнейших моих впечатлений было шоу Ларри Кинга со смертельно больным мальчиком и его матерью. Мальчик – поэт. Он знает, что он умирает, и мать его знает, что он умирает, и они об этом говорят. И мальчик говорит: «Меня Бог забирает, потому что хочет на моем примере научить других» И говорит это ответственно. Я этого не понимаю. Я не знаю, откуда это идет. Такие же люди, как мы, зачастую даже примитивнее… И второе – Закон. Отцы нации эти законы придумали, проверили, и люди любят Закон, как любят свою страну. Хотя там тоже много глупостей…

Я сдавал на водительские права, отвечал на вопросы. А вопросы какие-то странные, для дураков. Потом я понял, что они устанавливают самую нижнюю планку. Если человек умный, талантливый, ему и так хорошо. А если туповат? Наше: «Ты что, дурак что ли?!» – это неправильно.

– У вас язык появился? Неужели выучили?

– Нет. Я не говорю, я пальцем показываю. Мой английский – оу, ес! Тэнк ю, мэм! Главное – громко. У меня рядом бензоколонка, там негр работает, он знает, что я русский, что актер. «Муви стар?» – спрашивает. «Оу, ес!» – отвечаю.

– Как Филу, вашему коту, живется в Америке?

– Мое золотое любимое… Он хорошо себя чувствует. Ест. Там каждый день появляется новая еда. Мы берем, чтобы понять, нравится ему или нет.

– Армен Борисович, вы спокойно встречаете нынешнее третье октября? Нет чувства, что определенный Рубикон позади? Типа вчера я закончил Пятую симфонию…

– Физически я ощущаю, что мне много лет. Особенно по утрам. Пока не разогреюсь. Сейчас-то, видишь, я как огурчик, и ты даже хочешь, чтобы я играл… Если говорить о других переменах, раньше я был терпимее.

– А говорят, это как раз с возрастом приходит.

– Нет. Способность к компромиссу улетучивается с годами. Молодые вынуждены идти на компромисс, а старикам уже ничего не нужно. Мизантропия старческая начинается только потому, что надоедает терпеть. И ты говоришь кому-то: «Ты плохой человек. Я столько лет молчал, а теперь скажу – ты плохой».

У Данте Алигьерича, помнишь: «Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу». Знаешь, что значит до половины? Тридцать пять лет. Семьдесят – это называется «возраст праведника». А дальше уже пустыня.

– Со времен Данте многое изменилось…

– Ну, если мы будем отталкиваться от Мичурина, то да, изменилось. Можно скрестить грушу с яблоней и еще со сливой. А на самом деле ничего не меняется. Как Он захочет, этот бородатый дедушка, так все и будет.

– Вас давно уже называют мудрым человеком. Сами ощущаете собственную мудрость?

– Нет. Мудрый – это тот, который правильно живет, а не тот, кто правильно говорит. Говорят многие. А живем мы в основном по законам физиологии. И потом долго объясняем: знаете, почему я так поступил? Потому что, баля-баля-баля… Так что мудрость – это трудная вещь. Другое, наверное, было бы хорошо. Я обратил внимание, что у людей с годами тускнеют глаза. Если бы Бог меня спросил: «Что ты хочешь?» – я бы сказал: живым остаться до конца. Чтобы глаза не тускнели. Это очень грустно – быть вне предлагаемых обстоятельств.

  • Нравится



Самое читаемое

Читайте также


Читайте также

  • Светлана Немоляева: «У меня были «двойки» по всем предметам»

    Журнал «Театрал» продолжает публиковать главы из книги «Мамы замечательных детей», которую мы издали нынешней весной, но так и не успели широко представить читателям. Этот уникальный сборник состоит из пятидесяти монологов известных актёров, режиссёров и драматургов, которые рассказывают о главном человеке в своей жизни — о маме. ...
  • Евгений Писарев: «Я приезжаю к маме — там культ меня!»

    Журнал «Театрал» продолжает публиковать главы из книги «Мамы замечательных детей», которую мы издали нынешней весной, но пока не успели широко представить читателям. Этот уникальный сборник состоит из пятидесяти монологов известных актёров, режиссёров и драматургов, которые рассказывают о главном человеке в своей жизни — о маме. ...
  • Ольга Прокофьева: «Ее силе мог позавидовать любой мужчина»

    Журнал «Театрал» продолжает публиковать главы из книги «Мамы замечательных детей», которую мы издали нынешней весной, но так и не успели широко представить читателям. Этот уникальный сборник состоит из пятидесяти монологов известных актёров, режиссёров и драматургов, которые рассказывают о главном человеке в своей жизни — о маме. ...
  • Римас Туминас: «Однажды мама меня спасла»

    Журнал «Театрал» продолжает публиковать главы из книги «Мамы замечательных детей», которую мы издали нынешней весной, но, по известным причинам, так и не успели широко представить читателям. Этот уникальный по душевности сборник состоит из пятидесяти монологов именитых актёров, режиссёров и драматургов, которые рассказывают о главном человеке в своей жизни — о маме. ...
Читайте также