Евгений Евтушенко: «Приходите ко мне на могилу»

 

Сегодня Евгению Евтушенко исполнилось бы 89 лет. И он по давней многолетней традиции собрал бы своих поклонников в каком-нибудь уютном зале, где весь вечер читал бы стихи. А потом бы очень долго не уходил со сцены, подписывая сборники своих стихов каждому, кто становился в бесконечную очередь за автографом любимого поэта. Он очень дорожил этими вечерами, и особенно такими минутами, когда можно было посмотреть в глаза своему читателю и спросить его имя, прежде чем подписать книгу.

Для нашей редакции Евгений Евтушенко был не просто великим русским поэтом с многомиллионной аудитории поклонников, живущих на всех континентах планеты. Нам очень повезло, потому что он многие годы был нашим другом и очень преданным автором. Более десяти лет каждую неделю Евгений Александрович присылал нам очередную главу будущего пятитомника «Антологии русской поэзии», посвящённую известному или, чаще всего, совершенно забытому поэту, предваряя ее небольшим эссе и своим стихотворением. Присылал из любой точки мира, куда бы его ни забрасывала судьба, присылал в любом состоянии, как бы себя не чувствовал в почтенном уже возрасте. И в любое время мог позвонить, встревоженный событиями в стране, громкой бедой или редкой общей радостью. Он на все откликался стихами - острыми, публицистичными, ироничными, лирическими. И при всей своей вселенской популярности почти всегда интеллигентно уточнял, есть ли шанс их у нас опубликовать. А для нас этот внезапный поэтический отклик на злобу дня был счастьем, потому что это был отклик Евгения Евтушенко.

Я очень любил эти его внезапные звонки по ночам из живущей в другом времени Америки, когда он вначале уточнял у меня, разбуженного задолго до рассвета, не сплю ли я. А затем предлагал послушать только что написанные стихи об очередном мерзком решении Госдумы или о потопе на Кубани. И кто знал тогда, что эти ночные строки станут пророческими и совсем немного времени спустя превратятся в нашу обыденность, в которой: «Позорная мания - чуть ли не в каждом/ придумывать снова врагов из сограждан».

Его персональную рубрику мы, не претендуя на оригинальность, назвали «Поэт в России больше, чем поэт…». И она всегда была одной из самых популярных у читателей, для которых любимый ими Евгений Евтушенко публиковал не только свои стихи, но и стихи забытых поэтов России. До последнего своего дня он не уставал находить эти имена, открывать их и возвращать в нашу жизнь, даря им всей широтой своей души второе дыхание. До последнего дня он творил свою неповторимую евтушенковскую лирику, писал свой очередной роман, готовил свой очередной поэтический вечер…

Уже пошёл пятый год, как Евгения Александровича не стало. Не стало его ночных звонков, его взволнованных монологов, этих поэтических вечеров, подаренных нам в его день рождения. Не стало редких, но от того еще более дорогих сердцу посиделок за бокалом доброго вина с откровенными беседами обо всем волнующем, с воспоминаниями о былом, с самыми романтичными стихами. Но, вопреки всему, он все равно с нами. В его персональной рубрике, которую мы сохранили в память о нем, публикуя там стихи театральных поэтов. В его всегда лежащих рядом книгах с неформальными дарственными строками. В его голосе, звучащем в душе, и в ночной тишине, когда не спится, и когда так не хватает его звонка из безвременья. В его поэтической иронии, которая с каждым годом становится все глубже и мудрее:

«Приходите ко мне на могилу,
Приходите трезва и в запой,
Я и туфельку и бахилу
Над собою услышу собой.

Приносите еловых, рябиновых
И каких захотите - ветвей,
Приводите с собою любимых,
Приводите с собою детей.

На траву и скамейку садитесь,
открывайте вино, если есть,
Совершенно меня не стыдитесь,
Окажите покойнику честь.

Говорите о спрятанной боли,
Той, что исподволь мучает вас,
Говорите - хотя б о футболе,
Я боюсь оторваться от масс…

…Мне совсем умереть не под силу
Некрологи и траур - брехня.
Приходите ко мне на могилу,
На могилу где нету меня».

            ***
Ты большая в любви.
                                Ты смелая.
Я - робею на каждом шагу.
Я плохого тебе не сделаю,
а хорошее вряд ли смогу.
Все мне кажется,
                         будто бы по лесу
без тропинки ведешь меня ты.
Мы в дремучих цветах до пояса.
Не пойму я -
                         что за цветы.
Не годятся все прежние навыки.
Я не знаю,
                     что делать и как.
Ты устала.
                   Ты просишься на руки.
Ты уже у меня на руках.
«Видишь,
                   небо какое синее?
Слышишь,
                     птицы какие в лесу?
Ну так что же ты?
                            Ну?
                                   Неси меня!
А куда я тебя понесу?..
                               1953    

                      ***
                                    Л. Мартынову
Окно выходит в белые деревья.
Профессор долго смотрит на деревья.
Он очень долго смотрит на деревья
и очень долго мел крошит в руке.
Ведь это просто -
                правила деленья!
А он забыл их -
                  правила деленья!
Забыл -
            подумать -
                 правила деленья!
Ошибка!
                  Да!
                       Ошибка на доске!
Мы все сидим сегодня по-другому,
и слушаем и смотрим по-другому,
да и нельзя сейчас не по-другому,
и нам подсказка в этом не нужна.
Ушла жена профессора из дому.
Не знаем мы,
                   куда ушла из дому,
не знаем,
                 отчего ушла из дому,
а знаем только, что ушла она.
В костюме и немодном и неновом,-
как и всегда, немодном и неновом,-
да, как всегда, немодном и неновом,-
спускается профессор в гардероб.
Он долго по карманам ищет номер:
«Ну что такое?
        Где же этот номер?
А может быть,
      не брал у вас я номер?
Куда он делся?-
             Трет рукою лоб.-
Ах, вот он!..
      Что ж,
             как видно, я старею,
Не спорьте, тетя Маша,
                                      я старею.
И что уж тут поделаешь -
                                старею...»
Мы слышим -
дверь внизу скрипит за ним.
Окно выходит в белые деревья,
в большие и красивые деревья,
но мы сейчас глядим не на деревья,
мы молча на профессора глядим.
Уходит он,
                   сутулый,
                               неумелый,
под снегом,
                    мягко падающим в тишь.
Уже и сам он,
                 как деревья,
                                           белый,
да,
          как деревья,
                       совершенно белый,
еще немного -
                             и настолько белый,
что среди них
                    его не разглядишь.
                                               1955

             Пролог
 
Я разный -
      я натруженный и праздный.
Я целе-
             и нецелесообразный.
Я весь несовместимый,
                                 неудобный,
застенчивый и наглый,
                               злой и добрый.
Я так люблю,
                         чтоб все перемежалось!
И столько всякого во мне перемешалось
от запада
                          и до востока,
от зависти
                              и до восторга!
Я знаю - вы мне скажете:
                           «Где цельность?»
О, в этом всем огромная есть ценность!
Я вам необходим.
                   Я доверху завален,
как сеном молодым
                 машина грузовая.
Лечу сквозь голоса,
сквозь ветки, свет и щебет,
и -
               бабочки
                            в глаза,
и -
          сено
                      прет
                        сквозь щели!
Да здравствуют движение и жаркость,
и жадность,
                    торжествующая жадность!
Границы мне мешают...
                                     Мне неловко
не знать Буэнос-Айреса,
                                  Нью-Йорка.
Хочу шататься, сколько надо, Лондоном,
со всеми говорить -
                         пускай на ломаном.
Мальчишкой,
                     на автобусе повисшим,
Хочу проехать утренним Парижем!
Хочу искусства разного,
                                 как я!
Пусть мне искусство не дает житья
и обступает пусть со всех сторон...
Да я и так искусством осажден.
Я в самом разном сам собой увиден.
Мне близки
                    и Есенин,
                                    и Уитмен,
и Мусоргским охваченная сцена,
и девственные линии Гогена.
Мне нравится
                   и на коньках кататься,
и, черкая пером,
                        не спать ночей.
Мне нравится
                в лицо врагу смеяться
и женщину нести через ручей.
Вгрызаюсь в книги
                        и дрова таскаю,
грущу,
                чего-то смутного ищу,
и алыми морозными кусками
арбуза августовского хрущу.
Пою и пью,
                  не думая о смерти,
раскинув руки,
                          падаю в траву,
и если я умру
                      на белом свете,
то я умру от счастья,
                                  что живу.
                                   1956
 
                    ***
                                                 Б. Ахмадулиной
Со мною вот что происходит:
ко мне мой старый друг не ходит,
а ходят в мелкой суете
разнообразные не те.
И он
   не с теми ходит где-то
и тоже понимает это,
и наш раздор необъясним,
и оба мучимся мы с ним.
Со мною вот что происходит:
совсем не та ко мне приходит,
мне руки на плечи кладёт
и у другой меня крадёт.
А той -
      скажите, бога ради,
кому на плечи руки класть?
Та,
 у которой я украден,
в отместку тоже станет красть.
Не сразу этим же ответит,
а будет жить с собой в борьбе
и неосознанно наметит
кого-то дальнего себе.
О, сколько
         нервных
               и недужных,
ненужных связей,
              дружб ненужных!
Куда от этого я денусь?!
О, кто-нибудь,
            приди,
                 нарушь
чужих людей соединённость
и разобщённость
              близких душ!
                                        1957

              ***
Ты спрашивала шепотом:
«А что потом?
                   А что потом?»
Постель была расстелена,
и ты была растеряна...
Но вот идешь по городу,
несешь красиво голову,
надменность рыжей челочки,
и каблучки-иголочки.
В твоих глазах -
                насмешливость,
и в них приказ -
                   не смешивать
тебя
               с той самой,
                                бывшею,
любимой
                     и любившею.
Но это -
               дело зряшное.
Ты для меня -
                                      вчерашняя,
с беспомощно забывшейся
той челочкою сбившейся.
И как себя поставишь ты,
и как считать заставишь ты,
что там другая женщина
со мной лежала шепчуще
и спрашивала шепотом:
«А что потом?
                  А что потом?»
                              1957 -1975

                   ***
Когда взошло твое лицо
над жизнью скомканной моею,
вначале понял я лишь то,
как скудно все, что я имею.
Но рощи, реки и моря
оно особо осветило
и в краски мира посвятило
непосвященного меня.
Я так боюсь, я так боюсь
конца нежданного восхода,
конца открытий, слез, восторга,
но с этим страхом не борюсь.
Я помню - этот страх
и есть любовь. Его лелею,
хотя лелеять не умею,
своей любви небрежный страж.
Я страхом этим взят в кольцо.
Мгновенья эти - знаю - кратки,
и для меня исчезнут краски,
когда зайдет твое лицо…
                                             1960

        Заклинание
Весенней ночью думай обо мне
и летней ночью думай обо мне,
осенней ночью думай обо мне
и зимней ночью думай обо мне.
Пусть я не там с тобой, а где-то вне,
такой далекий, как в другой стране, -
на длинной и прохладной простыне
покойся, словно в море на спине,
отдавшись мягкой медленной волне,
со мной, как с морем, вся наедине.
 
Я не хочу, чтоб думала ты днем.
Пусть день перевернет все кверху дном,
окурит дымом и зальет вином,
заставит думать о совсем ином.
О чем захочешь, можешь думать днем,
а ночью - только обо мне одном.
 
Услышь сквозь паровозные свистки,
сквозь ветер, тучи рвущий на куски,
как надо мне, попавшему в тиски,
чтоб в комнате, где стены так узки,
ты жмурилась от счастья и тоски,
до боли сжав ладонями виски.
 
Молю тебя — в тишайшей тишине,
или под дождь, шумящий в вышине,
или под снег, мерцающий в окне,
уже во сне и все же не во сне -
весенней ночью думай обо мне
и летней ночью думай обо мне,
осенней ночью думай обо мне
и зимней ночью думай обо мне.
                                                   1960

                  ***
В вагоне шаркают и шамкают
и просят шумно к шалашу.
Слегка пошатывает шахматы,
а я тихонечко пишу.
 
Я вспоминаю вечерение
еще сегодняшнего дня,
и медленное воцарение
дыханья около меня.
 
Пришла ко мне ты не от радости -
ее почти не помнишь ты,
а от какой-то общей равности,
от страшной общей немоты.
 
Пришла разумно и отчаянно.
Ты, непосильно весела,
за дверью прошлое оставила
и снова в прошлое вошла.
 
И, улыбаясь как-то сломанно
и плача где-то в глубине,
маслины косточку соленую
губами протянула мне.
 
И, устремляясь все ненадошней
к несуществующему дну,
как дети, мы из двух нерадостей
хотели радость, хоть одну.
 
Но вот с тетрадочкой зеленою
на верхней полке я лежу.
Маслины косточку соленую
я за щекой еще держу.
 
Я уезжаю от бездонности,
как будто есть чему-то дно.
Я уезжаю от бездомности,
хотя мне это суждено.
 
А ты в другом каком-то поезде
в другие движешься края.
Прости меня, такая поздняя,
за то, что тоже поздний я.
 
Еще мои воспринимания
меня, как струи, обдают.
Еще во мне воспоминания,
как в церкви девочки, поют.
 
Но помню я картину вещую,
предпосланную всем векам.
Над всей вселенною, над вечностью
там руки тянутся к рукам.
 
Художник муку эту чувствовал.
Насколько мог, он сблизил их.
Но все зазор какой-то чутошный
меж пальцев - женских и мужских.
 
И в нас все это повторяется,
как с кем-то много лет назад.
Друг к другу руки простираются,
и пальцев кончики кричат.
 
И, вытянутые над бездною,
где та же, та же немота,
не смогут руки наши бедные
соединиться никогда.
                                             1960
 
                      Бабий яр

Над Бабьим Яром памятников нет.
Крутой обрыв, как грубое надгробье.
Мне страшно.
                 Мне сегодня столько лет,
как самому еврейскому народу.
 
Мне кажется сейчас -
                                      я иудей.
Вот я бреду по древнему Египту.
А вот я, на кресте распятый, гибну,
и до сих пор на мне - следы гвоздей.
Мне кажется, что Дрейфус -
                                                    это я.
Мещанство -
                  мой доносчик и судья.
Я за решеткой.
                 Я попал в кольцо.
Затравленный,
                   оплеванный,
                                        оболганный.
И дамочки с брюссельскими оборками,
визжа, зонтами тычут мне в лицо.
Мне кажется -
                        я мальчик в Белостоке.
Кровь льется, растекаясь по полам.
Бесчинствуют вожди трактирной стойки
и пахнут водкой с луком пополам.
Я, сапогом отброшенный, бессилен.
Напрасно я погромщиков молю.
Под гогот:
              «Бей жидов, спасай Россию!»-
насилует лабазник мать мою.
О, русский мой народ! -
Я знаю -
                      ты
По сущности интернационален.
Но часто те, чьи руки нечисты,
твоим чистейшим именем бряцали.
Я знаю доброту твоей земли.
Как подло,
              что, и жилочкой не дрогнув,
антисемиты пышно нарекли
себя «Союзом русского народа»!
Мне кажется -
                   я - это Анна Франк,
прозрачная,
              как веточка в апреле.
И я люблю.
                     И мне не надо фраз.
Мне надо,
          чтоб друг в друга мы смотрели.
Как мало можно видеть,
                                       обонять!
Нельзя нам листьев
                    и нельзя нам неба.
Но можно очень много -
                                        это нежно
друг друга в темной комнате обнять.
Сюда идут?
               Не бойся — это гулы
самой весны -
                   она сюда идет.
Иди ко мне.
                   Дай мне скорее губы.
Ломают дверь?
                      Нет - это ледоход...
Над Бабьим Яром шелест диких трав.
Деревья смотрят грозно,
                                       по-судейски.
Все молча здесь кричит,
и, шапку сняв,
                      я чувствую,
                                    как медленно седею.
И сам я,
                    как сплошной беззвучный крик,
над тысячами тысяч погребенных.
Я -
                каждый здесь расстрелянный старик.
Я -
                каждый здесь расстрелянный ребенок.
Ничто во мне
                    про это не забудет!
«Интернационал»
                       пусть прогремит,
когда навеки похоронен будет
последний на земле антисемит.
Еврейской крови нет в крови моей.
Но ненавистен злобой заскорузлой
я всем антисемитам,
                                   как еврей,
и потому -
                     я настоящий русский!
                                                       1961
 
            Наследники Сталина
Безмолвствовал мрамор. Безмолвно мерцало стекло.
Безмолвно стоял караул, на ветру бронзовея.
А гроб чуть дымился. Дыханье из гроба текло,
когда выносили его из дверей мавзолея.
 
Гроб медленно плыл, задевая краями штыки.
Он тоже безмолвным был - тоже! - но грозно безмолвным.
Угрюмо сжимая набальзамированные кулаки,
в нём к щели глазами приник человек, притворившийся мёртвым.
 
Хотел он запомнить всех тех, кто его выносил, -
рязанских и курских молоденьких новобранцев,
чтоб как-нибудь после набраться для вылазки сил,
и встать из земли, и до них, неразумных, добраться.
 
Он что-то задумал. Он лишь отдохнуть прикорнул.
И я обращаюсь к правительству нашему с просьбою:
удвоить, утроить у этой стены караул,
чтоб Сталин не встал и со Сталиным - прошлое.
 
Мы сеяли честно. Мы честно варили металл,
и честно шагали мы, строясь в солдатские цепи.
А он нас боялся. Он, веря в великую цель, не считал,
что средства должны быть достойны величия цели.
 
Он был дальновиден. В законах борьбы умудрён,
наследников многих на шаре земном он оставил.
Мне чудится будто поставлен в гробу телефон.
Кому-то опять сообщает свои указания Сталин.
 
Куда ещё тянется провод из гроба того?
Нет, Сталин не умер. Считает он смерть поправимостью.
Мы вынесли из мавзолея его.
Но как из наследников Сталина - Сталина вынести?
 
Иные наследники розы в отставке стригут,
но втайне считают, что временна эта отставка.
Иные и Сталина даже ругают с трибун,
а сами ночами тоскуют о времени старом.
 
Наследников Сталина, видно, сегодня не зря
хватают инфаркты. Им, бывшим когда-то опорами,
не нравится время, в котором пусты лагеря,
а залы, где слушают люди стихи, переполнены.
 
Велела не быть успокоенным Родина мне.
Пусть мне говорят: «Успокойся…» - спокойным я быть не сумею.
Покуда наследники Сталина живы ещё на земле,
мне будет казаться, что Сталин - ещё в мавзолее.
                                                                                    1961

            Любимая, спи…
Соленые брызги блестят на заборе.
Калитка уже на запоре.
И море,
дымясь, и вздымаясь, и дамбы долбя,
соленое солнце всосало в себя.
Любимая, спи…
Мою душу не мучай,
Уже засыпают и горы, и степь,
И пес наш хромучий,
лохмато-дремучий,
Ложится и лижет соленую цепь.
И море - всем топотом,
и ветви - всем ропотом,
И всем своим опытом -
пес на цепи,
а я тебе - шёпотом,
потом - полушёпотом,
Потом - уже молча:
«Любимая, спи…»
Любимая, спи…
Позабудь, что мы в ссоре.
Представь:
просыпаемся.
Свежесть во всем.
Мы в сене.
Мы сони.
И дышит мацони
откуда-то снизу,
из погреба,-
в сон.
О, как мне заставить
все это представить
тебя, недоверу?
Любимая, спи…
Во сне улыбайся.
(все слезы отставить!),
цветы собирай
и гадай, где поставить,
и множество платьев красивых купи.
Бормочется?
Видно, устала ворочаться?
Ты в сон завернись
и окутайся им.
Во сне можно делать все то,
что захочется,
все то,
что бормочется,
если не спим.
Не спать безрассудно,
и даже подсудно,-
ведь все,
что подспудно,
кричит в глубине.
Глазам твоим трудно.
В них так многолюдно.
Под веками легче им будет во сне.
Любимая, спи…
Что причина бессоницы?
Ревущее море?
Деревьев мольба?
Дурные предчувствия?
Чья-то бессовестность?
А может, не чья-то,
а просто моя?
Любимая, спи…
Ничего не попишешь,
но знай,
что невинен я в этой вине.
Прости меня - слышишь?-
люби меня - слышишь?-
хотя бы во сне,
хотя бы во сне!
Любимая, спи…
Мы - на шаре земном,
свирепо летящем,
грозящем взорваться,-
и надо обняться,
чтоб вниз не сорваться,
а если сорваться -
сорваться вдвоем.
Любимая, спи…
Ты обид не копи.
Пусть соники тихо в глаза заселяются,
Так тяжко на шаре земном засыпается,
и все-таки -
слышишь, любимая?-
спи…
И море - всем топотом,
и ветви - всем ропотом,
И всем своим опытом -
пес на цепи,
а я тебе - шёпотом,
потом - полушёпотом,
Потом - уже молча:
«Любимая, спи…»
                              1963

         Два города        
Я, как поезд,
     что мечется столько уж лет
между городом Да
          и городом Нет.
Мои нервы натянуты,
            как провода,
между городом Нет
            и городом Да!
 
Все мертво, все запугано в городе Нет.
Он похож на обитый тоской кабинет.
По утрам натирают в нем желчью паркет.
В нем диваны - из фальши, в нем стены -
                                 из бед.
В нем глядит подозрительно каждый портрет.
В нем насупился замкнуто каждый предмет.
Черта с два здесь получишь ты добрый совет,
или, скажем, привет, или белый букет.
Пишмашинки стучат под копирку ответ:
"Нет-нет-нет...
      Нет-нет-нет...
            нет-нет-нет..."
А когда совершенно погасится свет,
начинают в нем призраки мрачный балет.
Черта с два -
      хоть подохни -
            получишь билет,
чтоб уехать из черного города Нет...
 
Ну, а в городе Да - жизнь, как песня дрозда.
Этот город без стен, он - подобье гнезда.
С неба просится в руки любая звезда.
Просят губы любые твоих без стыда,
бормоча еле слышно: "А,- все ерунда..." -
и сорвать себя просит, дразня, резеда,
и, мыча, молоко предлагают стада,
и ни в ком подозрения нет ни следа,
и куда ты захочешь, мгновенно туда
унесут поезда, самолеты, суда,
и, журча, как года, чуть лепечет вода:
"Да-да-да...
      Да-да-да...
            Да-да-да..."
Только скучно, по правде сказать, иногда,
что дается мне столько почти без труда
в разноцветно светящемся городе Да...
 
Пусть уж лучше мечусь
            до конца моих лет
между городом Да
            и городом Нет!
Пусть уж нервы натянуты,
                  как провода,
между городом Нет
            и городом Да!
                              1964

Идут белые снеги...
Идут белые снеги,
как по нитке скользя...
Жить и жить бы на свете,
но, наверно, нельзя.
 
Чьи-то души бесследно,
растворяясь вдали,
словно белые снеги,
идут в небо с земли.
 
Идут белые снеги...
И я тоже уйду.
Не печалюсь о смерти
и бессмертья не жду.
 
я не верую в чудо,
я не снег, не звезда,
и я больше не буду
никогда, никогда.
 
И я думаю, грешный,
ну, а кем же я был,
что я в жизни поспешной
больше жизни любил?
 
А любил я Россию
всею кровью, хребтом -
ее реки в разливе
и когда подо льдом,
 
дух ее пятистенок,
дух ее сосняков,
ее Пушкина, Стеньку
и ее стариков.
 
Если было несладко,
я не шибко тужил.
Пусть я прожил нескладно,
для России я жил.
 
И надеждою маюсь,
(полный тайных тревог)
что хоть малую малость
я России помог.
 
Пусть она позабудет,
про меня без труда,
только пусть она будет,
навсегда, навсегда.
 
Идут белые снеги,
как во все времена,
как при Пушкине, Стеньке
и как после меня,
 
Идут снеги большие,
аж до боли светлы,
и мои, и чужие
заметая следы.
 
Быть бессмертным не в силе,
но надежда моя:
если будет Россия,
значит, буду и я.
                           1965
 

          Елабужский гвоздь
              Памяти М.Цветаевой
Помнишь, гераневая Елабуга,
ту городскую, что вечность назад
долго курила, курила, как плакала,
твой разъедающий самосад?
 
Бога просила молитвенно, ранено,
чтобы ей дали белье постирать.
Вы мне позвольте, Марина Ивановна,
там, где вы жили, чуть-чуть постоять.
 
Бабка открыла калитку зыбучую:
"Пытка под старость - незнамо за что.
Ходют и ходют - ну прямо замучили.
Дом бы продать, да не купит никто.
 
Помню - была она строгая, крупная.
Не подходила ей стирка белья.
Не получалось у ней с самокрутками.
Я их крутила. Веревку - не я".
 
Сирые сени. Слепые. Те самые,
где оказалась пенька хороша,
где напослед леденяющею Камою
губы смочить привелось из ковша.
 
Гвоздь, а не крюк.
Он граненый, увесистый -
для хомутов, для рыбацких снастей.
Слишком здесь низко,
чтоб взять и повеситься.
Вот удавиться - оно попростей.
 
Ну а старуха, что выжила впроголодь,
мне говорит, словно важный я гость:
"Как мне с гвоздем-то?
Все смотрят и трогают.
Может, возьмете себе этот гвоздь?"
 
Бабушка, я вас прошу как о милости, -
только не спрашивайте опять:
"А отчего она самоубилась-то?
Вы ведь ученый. Вам легче понять".
 
Бабушка, страшно мне в сенцах и комнате.
Мне бы поплакать на вашем плече.
Есть лишь убийства на свете, запомните.
Самоубийств не бывает вообще.
                                                             1967

Простая песенка Булата
Простая песенка Булата
всегда со мной.
Она ни в чём не виновата
перед страной.
 
Поставлю старенькую запись
и ощущу
к надеждам юношеским зависть
и загрущу.
 
Где в пыльных шлемах комиссары?
Нет ничего,
и что-то в нас под корень самый
подсечено.
 
Всё изменилось - жизнь и люди,
любимой взгляд,
и лишь оскомина иллюзий
во рту, как яд.
 
Нас эта песенка будила,
открыв глаза.
Она по проволке ходила
и даже - за.
 
Эпоха петь нас подбивала.
Толкает вспять.
Не запевалы - подпевалы
нужны опять.
 
Но ты, мой сын, в пыли архивов
иной Руси
найди тот голос, чуть охриплый,
и воскреси.
 
Он зазвучит из дальней дали
сквозь все пласты,
и ты пойми, как мы страдали,
и нас прости.
                                                   1971

Нет лет
                         Светлане Харрис
«Нет
лет…» -
вот что кузнечики стрекочут нам в ответ
на наши страхи постаренья
и пьют росу до исступленья,
вися на стеблях на весу
с алмазинками на носу,
и каждый -
крохотный зелененький поэт.
 
«Нет
лет…» -
вот что звенит,
как будто пригоршня монет,
в кармане космоса дырявом горсть планет,
вот что гремят, не унывая,
все недобитые трамваи,
вот что ребячий прутик пишет на песке,
вот что, как синяя пружиночка,
чуть-чуть настукивает жилочка
у засыпающей любимой на виске.
 
Нет
лет.
Мы все,
впадая сдуру в стадность,
себе придумываем старость,
но что за жизнь,
когда она - самозапрет?
Копни любого старика
и в нем найдешь озорника,
а женщины немолодые -
все это девочки седые.
Их седина чиста, как яблоневый цвет.
 
Нет
лет.
Есть только чудные и страшные мгновенья.
Не надо нас делить на поколенья.
Всепоколенийность -
вот гениев секрет.
Уронен Пушкиным дуэльный пистолет,
а дым из дула смерть не выдула
и Пушкина не выдала,
не разрешив ни умереть,
ни постареть.
 
Нет
лет.
А как нам быть,
негениальным,
но все-таки многострадальным,
чтобы из шкафа,
неодет,
с угрюмым грохотом обвальным,
грозя оскалом тривиальным,
не выпал собственный скелет?
Любить.
Быть вечным во мгновении.
Все те, кто любят, -
это гении.
 
Нет
лет
для всех Ромео и Джульетт.
В любви полмига -
полстолетия.
Полюбите -
не постареете -
вот всех зелененьких кузнечиков совет.
Есть
весть,
и не плохая, а благая,
что существует жизнь другая,
но я смеюсь,
предполагая,
что сотня жизней не в другой, а в этой есть
и можно сотни раз отцвесть
и вновь расцвесть.
 
Нет
лет.
Не сплю,
хотя давно погас в квартире свет
и лишь поскрипывает дряхлый табурет:
«Нет
лет…
нет
лет…»
 
                         ***
Не разлюбил я ни одной любимой,
но был на прегрешенья неленивый.
 
Не предавал ни разу в жизни друга,
а лишь себя, но это не заслуга.
 
Я не убил за жизнь свою ни клушки,
а время убивал - почти из пушки.
 
Минуты убиенные, как трупы,
сложились в годы... Боже мой, как глупо...
 
Я стольких спас по тюрьмам и по зонам.
Да вот подсчёт спасательствам - позорен.
 
Но я не спас так многих и так много,
и я боюсь прямого взгляда Бога.
 
3 июля 1996, поезд Москва-Петрозаводск

  • Нравится



Самое читаемое

Читайте также


Читайте также

  • Худруки московских театров – к 60-летию Юрия Бутусова

    Спектакли Бутусова вызывают потрясение у зрителей и зависть у коллег. Артисты же, попавшие в число своих, подтвердят: он дает почувствовать себя свободным. «С ним никогда не знаешь, что будет завтра, всё может поменяться в одну секунду, и это прекрасно». ...
  • «Не может быть спасения обманом»

    «Сатирикон» показал первую премьеру сезона – «Это все она» в постановке Елены Бутенко-Райкиной. Спектакль по пьесе Андрея Иванова – это дипломная работа выпускников Высшей школы сценических искусств, которая «перебралась» в репертуар. ...
  • Нияз Игламов: «В некоторых городах театр – главное градообразующее предприятие»

    Председатель жюри Международного фестиваля камерных театральных форм «Островский FEST» – о самом проблемном для театров регионе, Центральном федеральном округе, об умении говорить с местными властями и о главных критериях оценки фестивалей. ...
  • «Во всём виновата цивилизация»

    В «Школе драматического искусства» Игорь Яцко и Мария Зайкова поставили спектакль «Сага века: битва за любовь» по одноимённому пуантилистскому роману шведской феминистки Эббы Витт-Браттстрём. Артисты играют мужа и жену, которые вместе 30 лет и за это время до смерти надоели друг другу. ...
Читайте также