«Я счастливый человек»

Памяти Павла Хомского

 


На панихиде по Павлу Хомскому Евгений Стеблов сказал:
– Многие мои коллеги всегда удивлялись, что его реакция на какие-то вещи была слишком спокойной. На самом деле, это обманчивое впечатление. Павел Осипович был человеком страстным, поверьте мне на слово. Просто он понимал, что иногда надо отступить, чтобы выиграть.

 
Художественного руководителя Театра им. Моссовета похоронили 9 сентября на Введенском кладбище. Он ушел, так и не успев реализовать многие свои замыслы. В их числе были, например, постановка «Трехгрошовой оперы» и запись мемуаров, которые Павел Осипович начал полтора года назад в сотрудничестве с шеф-редактором журнала «Театрал».
Пока книга готовится к печати, предлагаем читателям фрагменты этих воспоминаний…
 
 
Детство
 
– Я родился на Малой Бронной. Дом 4, квартира 4. Это была большая, 6-комнатная квартира на втором этаже, которую до революции получил мой дед по маминой линии Исидор Маркович Певзнер.

Он был родом из Риги. Но когда началась Империалистическая война и немцы двинулись на Прибалтику, Исидор Маркович решил переехать в Москву. Как он получил эту роскошную квартиру, я не знаю. Но думаю, достаточно серьезную роль здесь сыграло его медицинское образование. Он ведь и в Москве продолжал много трудиться и был одно время главным санитарным врачом Красной Пресни.

В квартире жили бабушка, дедушка, папа, мама, мамины брат и сестра, горничная, а в 1925 году родился и я. Поэтому, когда дедушка умер, нас уплотнять не стали. В двадцатые годы не было еще таких коммунальных зверств, которые накроют столицу и всю страну в следующем десятилетии. Так что и память об этом доме у меня самая светлая.

Внизу в парадном дежурил швейцар. В фойе стояло огромное трюмо. А на верхние этажи можно было подняться на лифте, который воспринимался по тем временам ну просто как чудо техники.

Самое первое детское воспоминание связано с городком Каменец-Подольский, откуда родом мой отец. Мне было годика два или три и родители повезли меня к родственникам. Мы жили в небольшом доме, во дворе которого стояла бочка для дождевой воды. И вот я стал пускать кораблик, наклонился и в ту же секунду с головой ушел туда… К счастью, мимо проходил мой дядя Шура (папин брат). Он бросился к бочке и успел меня спасти, хотя я уже пускал пузыри.

Отделался жутким страхом. Я фактически тонул – задыхался. И  на всю жизнь запомнил это чувство: хочу кричать, а кричать не могу.

Мой отец был юрисконсульт, хотя происходил из семьи фармацевтов. Как в Москве говорили: «Пойдем к Елисееву», – так и в Каменце-Подольске даже в первые годы советской власти была расхожая фраза: «Пойдем в аптеку Хомских». Ее здание, кстати, сохранилось до сих пор.
 
Знакомство с Михоэлсом
 
Окна моей комнаты выходили на тыльный фасад нынешнего Театра на Малой Бронной, где в ту пору размещался ГОСЕТ – Государственный еврейский театр под руководством Соломона Михоэлса (на фото ниже). Вечерами я становился на подоконник и любил смотреть, как в его зашторенном кабинете двигаются тени.
И однажды (мне было десять лет) отец взял меня за руку и повел на служебный вход театра.

– Мы к Соломону Михайловичу, – сказал он дежурному.
– Как ваша фамилия?
– Хомский.
Дежурный снял трубку. Услышал заветное: «Пропустить». И мы поднялись на второй этаж (в этом кабинете, кстати, теперь сидит Сергей Голомазов).

Из-за стола вышел невысокий, достаточно колоритный человек, и папа ему сказал:
– Соломон Михайлович, это племянник Алексея.
Михоэлс очень заинтересованно на меня посмотрел и спросил:
– Мальчик, ты, наверное, тоже хочешь быть режиссером?

Но я ответил:
– Нет. Буду артиллеристом.
Действительно в то время я со своим одноклассником Мишей Антоновым собирал книги, связанные с артиллерией. Но это к слову. Помню, что Михоэлс с отцом еще достаточно долго говорили «про Алексея». Тогда я не придал этому особого значения, а когда чуть подрос, понял, почему был такой пиетет. Дело в том, что основателем ГОСЕТа и первым художественным руководителем являлся Алексей Михайлович Грановский (Азарх) – двоюродный брат моей мамы.

В 1928 году он вместе с театром уехал на гастроли в Германию. Там ему предложили задержаться – поставить спектакль. Грановский предложение принял, но так и остался жить в другой стране.
 
Тридцатые годы
 
У нас в семье считалось, что посещение театра – обязанность интеллигентного человека. В ГОСЕТ меня водили часто. Я видел «Колдунью», «Ночь на старом рынке», «Короля Лира», водевили Лябиша «Миллионер, дантист и бедняк»…

Любил МХАТ, видел первую «Принцессу Турандот» в Вахтанговском театре, но, пожалуй, самые яркие мои впечатления связаны с артистами Малого театра – Провом Садовским и Александром Остужевым. Сейчас это трудно себе представить, но чтобы попасть на спектакли с их участием, люди стояли в кассу в ночных очередях.

Однажды в школе нам задали писать сочинение на тему «Герой нашей эпохи». И я написал про Остужева в роли Уриэля Акосты. Выдающаяся трагическая роль! Ничего подобного я в жизни больше не видел. Дореволюционная школа актерского мастерства.

Учительница поставила мне пятерку, но чтобы не обидеть, прокомментировала: «Хорошо. Но только тема очень уж неожиданная». Позже я не раз вспоминал ее фразу. В самом деле, какой театр! Все школьники писали про авиаторов, полярников, шахтеров и метростроевцев. Но видимо, театральный вирус во мне уже прочно сидел. К 9-му классу я уже твердо знал, что поступать буду в театральный вуз. Оставалось отучиться еще один год. Но вдруг посреди каникул – война.
 
Война
 
На фронт 9-классников не брали. Но, будучи комсомольцами, мы записались в бригаду, которая участвовала в обороне наших границ. Так мы попали в Смоленскую область, где предстояло рыть окопы.

Были там не только сверстники, но и ребята постарше. Городские. Не представлявшие тяжести полевой работы.
Нам сказали:
– Вот старшина. Он будет командовать вами.
До сих пор не знаю ни его имени, ни фамилии. Мы так и звали его – Старшина.
Для начала он нас обругал очень квалифицированно.
– Сачки московские!
И сообщил, что немцы изменили тактику – мы находимся в окружении, из которого надо срочно выходить.

Начался нелегкий поход. Всякий раз, когда мы останавливались на привал, Старшина заставлял каждого рыть себе индивидуальный окоп. А что это значит? Это яма, в которой солдат мог бы укрыться в полный рост.
Он кричал:
– Не надо врать! Рой в полный рост!
И каждый, разумеется, старался держаться подальше от Старшины, чтобы вырыть не столь глубокую яму. Тяжело ведь.

 Однажды мы заканчиваем работу и вдруг слышим – грохот моторов. Старшина скомандовал:
– Все по окопам!
Мы бросились в укрытия и видим: из леса появляются три танка. Это очень страшно: встреча с войной – лицом к лицу. Я решил, что танки проедут через нас и двинутся дальше. Но энтузиазм фашистов  не знал границ – они приблизились к окопам и стали эту землю утюжить. Вперед и назад – довольно продолжительное время. Ты сидишь, засыпанный землей, и понимаешь, что тебе конец. Он срезает землю с одного края, с другого края, пока не убедится, что живых не останется.

И вот когда танки уехали и мы выбрались наружу, перед нами открылась чудовищная картина: наши товарищи, которые держались вдали от Старшины и вырыли себе маленький окоп, оказались мертвы. Сколько лет прошло, а забыть это зрелище невозможно.

Оставшихся в живых Старшина вывел из окружения и сдал начальству. Так я вернулся домой. А оттуда отправился в Томск, поскольку родители уехали туда в эвакуацию.
 
Актерский дебют


Там я поступил на филфак местного университета. Но вскоре в Томск эвакуировался Ленинградский театральный институт, и я, бросив филологию, перешел на актерский.

Во время учебы на втором курсе мне исполнилось восемнадцать. Призвали в армию. Сначала оказался в Томском артиллерийском военном училище, потом – в артиллерийском полку. На построениях время от времени выискивали специалистов:
– Водители есть? Три шага вперед. Электрослесари есть? Три шага вперед.
И вдруг однажды раздается команда:
– Артисты есть?
Я и мой друг из театрального Агрий Аугшкап отсчитали три шага навстречу судьбе. Так вместе с Агрием мы оказались в армейском театре. Играли скетчи, сценки, танцевали, пели частушки. Я часто играл солдата Швейка. Бойцы принимали восторженно. Я понимал: если наступит мирное время, то всю свою жизнь посвящу театру.


 
День Победы
 
О войне можно рассказывать долго. Но вот – День Победы. Знакомые девушки на радиоузле 8 мая сказали нам по секрету, что Германия объявила о своей капитуляции. И что, дескать, в ночном выпуске новостей эта информация пройдет уже как официальная.

Мы собрались дома у нашего худрука Леши Ермолова накрыли стол. И ждем сообщения. И вдруг объявляют, что освобождена Прага. Салют! Но никакой победы. Что делать? Выпили за Прагу и я пошел домой (точнее – в полк, где мы были расквартированы). Готовлюсь ложиться спать и вдруг слышу – стрельба! Выбегают полуодетые люди с пистолетами, с винтовками и все палят в воздух.

– Что случилось?
– Передали, что Победа.
Прибегает начальник нашего отряда Шереметьев:
– Срочно собираем концерт. В Горьком находится делегация иностранных офицеров. Их везут сюда. У тебя будет два номера.
А у меня действительно на фронте были два успешных номера. С Агрием мы играли сценки из «Швейка» – это всегда проходило на ура. Но придумали мы с ним и еще один «развлекательный аттракцион». По тем временам популярностью пользовалась так называемая мнемотехника – угадывание мыслей на расстоянии. А мы с ним придумали мнИмотехнику. Агрий сидел с завязанными глазами, а я ходил по залу и, выбирая людей, задавал вопросы.

Например:
– Что на шее у этого капитана?
Агрий отвечал:
– Жена и трое детей.
Мы имели колоссальный успех. Всякий раз остроты менялись и Шереметьев решил, что это надо повторить. Я пошел готовиться, но вдруг он говорит:
– Вернись. А ну-ка, дыхни!
Я дыхнул.
– Пьяный?
– Нет, мы выпили немножко за Победу. Но я не пьян.
– Так, мнимотехника отменяется. Не хватало еще дышать алкоголем на союзников!
– Да я все сделаю.
– Молчи! Завтра поговорим, как протрезвеешь. Иди, гримируйся в Швейка.

Ну не надо и не надо. А у нас в клубе окно гримерной выходило на улицу. Май. Душновато. Концерт еще не начинается. Открыл окошко – сел в своем гриме на подоконник. Сижу дышу воздухом. Глубокая ночь. И вдруг меня заметили солдаты:
– О, Швейк, Швейк, давай пошли с нами.
Я говорю:
– Ребята, не могу, сейчас концерт.
– Да мы сейчас скоро – туда-сюда.
Сопротивляюсь. Но что я могу сделать один? Они подхватывают меня и дружно на руках несут в свою батарею. А там стоит ведро, из которого старшина разливает портвейн.

– О, Швейк пришел. Давай!
– Я не могу. Концерт.
И так сопротивлялся, и эдак. Понял, что пока с ними не выпью – они меня не отпустят. Глотнул портвейна и они меня таким же путем доставили на окошко. А там уже слышно: концерт идет. Я решил пойти посмотреть, что сейчас играют, чтобы сориентироваться.

И вот Юра Иванов, который вел этот концерт, позже мне рассказывал:
– Я решил, что ты сейчас упадешь на сцену, потому что ты держался за кулису и что-то мне говорил.
– Я хотел узнать, когда мой номер.
– Ты на ногах не стоял.

Короче говоря, в этот самый момент за кулисами появился Шереметьев.
– Это что такое! Посмотри, в каком  ты виде!
– Я сыграю.
– Какой «сыграю». Ну-ка марш к себе в батарею.
Я ушел и дальше – провал. Просыпаюсь от того, что меня будят. Стоит патруль с повязками:
– Арест 10 суток.

И меня за ремешок прямо в костюме Швейка и в гриме ведут на гауптвахту. Но все-таки праздник есть праздник. Вскоре организовался новый концерт, меня простили и выпустили. Вот так я встретил Победу.
 
Демобилизация
 
В 1945 году сразу по окончании войны демобилизоваться и вернуться к привычной жизни было непросто. Армию распускали медленно. Нас с Агрием зачислили в артиллерийский полк, который стоял в ту пору в Гороховецких лагерях под Горьким. Про эту местность говорили:  «Земли нет – один песок, людей нет – одни солдаты».

Концертов стало значительно меньше, но все равно за нами твердо закрепилась репутация артистов. Иногда говорили с пренебрежением:
– Это артисты.
А иногда – с симпатией:
– Артисты!
Жили в сырых землянках в лесу. Они были обклеены клеенкой, которая совершенно не спасала от влаги. На ночь укрываешься шинелью, но просыпаешься – под ногами огромная лужа. Надо откачивать…
Единственное приличное здание на всю округу – деревянный одноэтажный клуб мест на триста. Были там и служебные помещения. В одном из них жил начальник клуба, в другое напросились мы с Агрием под благовидным предлогом, что будем готовить вечер самодеятельности. И негласно нам разрешили там жить.


Это был уже октябрь 1945 года. Концерт мы готовили к 7 ноября. Помимо нас должен был находиться в клубе дневальный, задача которого –  топить печь. И он растопил печку так, что заслонка стала красная.

Спать легли на полу. Лагерные условия. Но все же лучше, чем в землянке. По низу идет свежий воздух. И вдруг посреди ночи я просыпаюсь и понимаю, что клуб горит (позже выяснилось, что в дымоходе были трещины и туда попали искры). Каким-то чудом не загорелись сапоги, стоявшие на печке. Я их схватил и в одном белье – на улицу.

Выскочили. Стоим. Холодно. Что делать? Даже ведра нет. Абсолютная тишина. Лес. И только слышно, как  потрескивает огонь.

И вдруг за спиной мы слышим фразу:
– Кто поджег клуб?
Оборачиваемся – стоит абсолютно пьяный майор. Шатается и в руках у него пистолет, который он направляет то на меня, то на Агрия.

Ему выстрелить ничего не стоит. Он ведь только и делал, что убивал. И мы, не сговариваясь, драпанули. Один направо, другой налево. Я бегу – слышу, он стреляет. Но поскольку мы с Агрием были довольно-таки тренированные, а майор все-таки грузный, то он от нас отстал.

В это время проснулся начальник клуба. И дал тревогу. Военные прибежали с винтовками, решив, что тревога боевая. В конце концов, когда разобрались, все солдаты выстроились в цепочку. Стали подавать воду. Мы тоже принимаем в тушении самое активное участие.

И только когда все закончилось, мы отправились разыскивать свои штаны и гимнастерки. Но нашли, слава богу. Агрий очень смешно нашел. Он увидел цепочку от часов. И, потянув за нее, вытащил из снега свои штаны.

Под утро бредем в казарму и видим: стоит командир полка Маргулис, а рядом с ним – тот самый майор. Деваться некуда. Что будет? Пристрелит? Обвинит в поджоге? И вдруг майор видит нас и говорит:

– Вот, никого здесь не было. Тушили кто? Я и эти два парня!
У него спьяну все в мозгах перевернулось, конечно. Но в итоге мы совершенно неожиданно получили благодарность в приказе по полку – за мужество, проявленное в тушении пожара.
 
* * *
 
Вскоре клуб восстановили. Зал уцелел. Заменили только крышу. И как раз вышел приказ о том, что в первую очередь демобилизуются студенты. А мы ведь были на втором курсе, когда в армию ушли.

Пошли к начальству: так, мол, и так, пора домой. Но замполит нам сказал:
– Нет, ребята, вы артисты. Вы нам приготовьте праздничный концерт и после этого мы вас отпустим.
Короче говоря, 7 ноября когда концерт подходил к концу мы обратились к полковому писарю, который должен был выдать нам документы.

– Ну, ребята, к чему такая спешка? Давайте с утра.
Мы в один голос:
– Нет, нет, нам обещали. Отдайте документы сейчас.
– Вам же надо утренние пайки получить.
– Не надо, не надо…
Короче говоря, кое как мы его уломали. Он выдал нам документы, из-за чего, кстати, у него потом были неприятности. Но об этом мы узнали уже гораздо позже, поскольку в ту же минуту в своих военных гимнастерках бросились к шоссе – голосовать. У нас были медали За Победу. Остановился грузовик.

– Вам куда?
– В Горький.
– Лезьте в кузов.
На этом закончилась армия.
 
 
Режиссер
 
После демобилизации я решил продолжать учебу не в Ленинграде, а все-таки в Москве. Обратился к своему педагогу Андрею Андреевичу Ефремову: дескать, куда поступать? И он дал мне хороший совет:
– Не иди по проторенным дорожкам. В Щукинском училище, например, ты затеряешься. Нужен оригинальный ход.

И он настоял, чтобы я с Агрием показывался в Студию  при Театре им. Станиславского. Мы подготовили сценки – пошли.
Сидит большая комиссия.
– Ну, что вы нам покажете?
Мы начинаем играть все, что в армии играли. И вдруг чувствуем – теплый прием. Комиссия сначала улыбалась, потом уже смеялась в голос. А мы, любуясь собой, подбавляем жару. Наконец, когда кончили, нам сказали, что это никуда не годится и что играем мы на уровне самодеятельности – настолько за годы войны мы утратили свой профессионализм. Но все же нас взяли. Уверен, что не последнюю роль сыграли наши медали на  гимнастерках.
По окончании Студии Андрей Ефремов снова дал мне дельный совет. Я спросил у него:
– Андрей Андреевич, как мне быть? Хочу ставить спектакли, но в Москве можно проявить себя лишь как ассистент режиссера.
Он ответил:
– Это опасный путь. Долго в ассистентах находиться нельзя. Один, ну максимум два спектакля.
– Почему?
– Формируется психология ассистента и из этого состояния уже не выбраться.

А так сложилось, что Андрей Ефремов в ту пору как раз возглавил Рижский театр и позвал меня к себе.
– Сначала поможешь мне на выпуске, а дальше я дам тебе поставить спектакль.
Так оно и вышло. Я ассистировал, работал артистом и, наконец, спустя какое-то время поставил свой первый спектакль «Двадцать лет спустя» по пьесе Михаила Светлова.
Пресса приняла постановку положительно. Был успех.
 
 
Из  Риги в Ленинград
 
В Риге я работал больше десяти лет – вплоть до 1961 года. А так случилось, что однажды меня, как приглашенного режиссера, позвали в Ленинград, в Театр им. Ленинского комсомола поставить спектакль «Два цвета» по пьесе Кузнецова.

Но спектакль долго не выпускали. Мы стали ходить по инстанциям, объяснять, что нет в нем никакой крамолы и что даже московский «Современник» давным давно играет его с успехом. И вдруг один человек из номенклатурной верхушки мне говорит:
– А вы можете этот спектакль для меня сыграть?
– Конечно.
– Организуйте показ.
Организовали. Открывается занавес – сидит один человек в зале – тот самый чиновник. Жуть. Но куда деваться? Играем при полной тишине. Кончается. Он говорит:
– Слушайте, прекрасный спектакль! Молодые герои, современная тема. О чем вы говорите?! Надо выпускать. Разве что подправьте его чуть-чуть за неделю.
– А что нужно?
– Уточнить акценты.

Фраза загадочная. Никто ничего не понимает, но звучит красиво. Вместо репетиции даю артистам выходной. Затем мы собираемся – играем спектакль для ЦК и, наконец, получаем официальное разрешение.
Спектакль пользовался колоссальным успехом. И меня стали переманивать в Ленинград. Причем не только в «Ленком», но и в Театр Ленсовета, где в ту пору не было худрука.

А мне в Риге буквально накануне дали звание заслуженного артиста, поэтому я решил, что переезжать в Ленинград, как минимум, некрасиво. Рижане обидятся: вот, дескать, заработал звание и сбежал.

Отказался. Но сотрудничество с Ленинградом продолжал. И когда Вера Панова написала для «Ленкома» новую пьесу «Проводы белых ночей», я согласился ее поставить. Снова шумиха, успех. И на сей раз городское начальство стало всерьез уговаривать меня остаться.

В ту пору я был уже женат, у меня родилась дочка. Но жили мы в общежитии, поскольку директор театра говорил, что получить квартиру в Ленинграде практически невозможно. Ну невозможно значит невозможно. Будем жить, как есть.

А существовал такой порядок: когда вас приглашали на главного режиссера, это считалось и.о. И лишь затем бюро обкома во главе с Толстиковым кандидатуру утверждало.

И вот наступает день этого заседания. Инструктор, который курирует театры, бегает, суетится. Наконец, подходит моя очередь. Захожу в кабинет. Столики стоят елочкой. Во главе, на небольшом возвышении сидит сам Толстиков. Мизансцена получается довольно колоритная: когда он разговаривает с подчиненными, то получается, что сверху вниз. А сам подчиненный, поднявшись со своего места, стоит немножко оттопырив задницу.

В общем, я зашел туда. Инструктор зачитала мое досье и завершила фразой:
– Товарищ Хомский утверждается на должность главного режиссера Театра им. Ленинского комсомола.
Повисла пауза. А надо сказать, что «Ленком» находится на Петроградской стороне – довольно-таки удаленно от центральных театров. Это промышленный район и потому в обкомовском кабинете собрались, в основном, технари.

Толстиков говорит:
– У кого вопросы?
– Расскажите, как с репертуаром? – раздается голос откуда-то сзади.
Рассказываю:
– Работаем с Верой Пановой. Сейчас она заканчивает для нас уже вторую пьесу «Как поживаешь, парень?»
Пауза.
– Вопросы есть?
Они молчат. Тогда Толстиков сам говорит:
– Ну, хорошо. Как бытовые вопросы? Как с жильем?
– Я живу в общежитии.
– Как в общежитии?
Толстиков смотрит на инструктора.
– Товарищ Хомский только недавно приехал. Будем думать, – отвечает она.
Обращается к председателю горсовета. Тот встает, откляченная задница.
– Сколько у нас в городе главных режиссеров? – интересуется Толстиков. Ему подсказывают:
– 12.
– Так что же мы 12 режиссеров не можем обеспечить жилплощадью?
– Решаем вопрос.
– Долго решаете.

На этом заседание кончилось. От момента, когда он сказал: «Долго решаете», – до того, как я вышел в приемную, прошло минут пять. Меня тут же хватает за руку секретарша:
– Товарищ Хомский, не уходите. Из театр звонила главный администратор. Просит, чтобы вы дождались ее звонка.
– Ну, хорошо.
В ту же секунду звонит телефон. Беру трубку.
– Павел Осипович никуда не уходите.
– У меня репетиция.
– Нет, нет, никаких репетиций, я еду за вами.
– Зачем?
– У меня смотровые ордера.
– Давайте завтра
– Нет, нет, нет. Надо сегодня дать ответ.
Меня буквально сажают в машину, и я еду по трем адресам. Выбрал квартиру на Московском проспекте. Там, кстати, и сейчас моя дочка живет.
 
Москва
 
В Ленинграде я работал недолго. В 1965 году меня назначили главным режиссером в Московский ТЮЗ, где нужно было сформировать молодежный репертуар. И там тоже не обошлось без приключений и удивительных историй. Сейчас, оглядываясь назад, понимаю, что я, наверное, счастливый человек, ведь удавалось пройти через самые невероятные препятствия. Как? Не могу объяснить.
Благодаря ТЮЗу я познакомился, кстати, и с Юрием Завадским. Ему понравился спектакль «Мой брат играет на кларнете». Он пригласил меня в гости – и предложил поработать очередным режиссером Театра Моссовета. Четыре года я работал при Завадском. А когда в 1977 году Юрий Александрович умер, директор театра Лосев, секретарь парторганизации Шапошникова и Плятт пошли к начальству, чтобы меня назначили главным режиссером Театра Моссовета. Далее началась очередная эпопея, связанная с моим назначением, но как бы то ни было, меня назначили сначала главным режиссером, а потом и худруком.
Как и Завадский, я собирал труппу, говорил с артистами о задачах театра, разбирал проблемы. Но постепенно эта традиция ушла – другая эпоха, другие взаимоотношения. Хотя, конечно, атмосферу я старался сохранить максимально. Мне было важно, чтобы труппа, столь блестяще собранная Завадским, не разбежалась, чтобы все оставались «при деле».
 
От редакции
Это лишь малая часть воспоминаний Павла Хомского, записанных за полтора года. Мы надеемся, что рукопись непременно увидит свет и читатели «Театрала» смогут прочитать полный текст мемуаров замечательного режиссера.




Поделиться в социальных сетях:



Читайте также

  • «Люблю тебя, родина кроткая»

    Способна ли любовь к Родине выстоять, столкнувшись с суровой реальностью? Что такое свобода, и нужна ли она людям? Эти вопросы поднимаются в спектакле Алексея Бородина «Душа моя Павел» – первом сценическом прочтении одноименного романа. ...
  • Серебренников выступил против отмены русской культуры

    Режиссер Кирилл Серебренников высказался против байкота русской культуры, сообщает Афиша. Daily со ссылкой на интервью режиссера в преддверии премьеры фильма «Жена Чайковского» в Каннах.  «Русская культура – о хрупкости жизни. ...
  • «Не хочу, чтобы театр становился монополией одного режиссера»

    Сегодня в Театре Маяковского представили нового художественного руководителя Егора Перегудова, который выразил благодарность труппе за предложение, прежде всего, творческое, а Департаменту культуры – за поддержку, и сообщил о своих ближайших планах. ...
  • Музей МХАТ впервые проведет ночную экскурсию по особняку Станиславского

    В рамках «Ночи музеев», которая пройдет с 21 по 22 мая, в Музее МХАТ пройдет бесплатная вечерняя экскурсия «Тайны ночного особняка» по Дому-музею Станиславского в Леонтьевском переулке.   «Ранее посетителям не удавалось побродить по темным комнатам и залам этого старинного особняка, но в рамках акции «Ночь в музее» каждому представится возможность узнать истории о владельцах особняка, о его соседях и бывавших тут гостях, увидеть оживающий реквизит театральных постановок Московского Художественного театра,» – говорится в соцсетях музея. ...
Читайте также

Самое читаемое

  • Римас Туминас о провокации пранкеров: «Это превратили в расправу надо мной»

    В социальных сетях и на некоторых интернет-ресурсах появились публикации разговора режиссера Римаса Туминаса с известными российскими пранкерами, которые свой розыгрыш превратили в провокацию. От имени министра культуры Украины они пригласили режиссера в Киев ставить спектакль «Мой друг Бандера», а беседу смонтировали в негативном для Туминаса ключе. ...
  • Театр Вахтангова прекращает сотрудничать с Римасом Туминасом

    Сегодня, 6 мая, стало известно, что Театр Вахтангова прекращает сотрудничество с Римасом Туминасом. Об увольнении режиссера и художественного руководителя сообщается в соцсетях театра.  «Римас Туминас, возглавлявший Театр имени Евгения Вахтангова с 2007 года по 9 февраля 2022 года, с 1 марта по состоянию здоровья и в связи с необходимостью лечения находился в отпуске за свой счет в Литве. ...
  • Кирилл Крок: «Теперь за театр отвечаем только мы с вами»

    Директор Вахтанговского театра обратился к своим коллегам по театру в связи со сложившейся ситуацией. Дорогие вахтанговцы! Мы в 101-м нашем театральном сезоне переживаем очень сложные, я бы сказал трагические времена. Я уверен, что вы всё читаете, видите и знаете. ...
  • 20 фильмов о Великой отечественной войне

    «Театрал»  ко Дню победы составил список из двадцати лучших отечественных фильмов о Великой отечественной войне. «А зори здесь тихие» (1972). Режиссер Станислав Ростоцкий. Экранизация одноименной повести писателя-фронтовика Бориса Васильева. ...
Читайте также