От нежной Лауры в «Стеклянном зверинце» до гротескной Зейнаб в «Аладдине», от надменной Марины Мнишек до ироничной Дианы в «Собаке на сене» – актриса Алина Мазненкова создаёт на театральной сцене галерею многогранных женских образов. В жизни же она признаётся в своей внутренней замкнутости и страхе быть неправильно понятой. В откровенном разговоре мы обсудили, сложно ли играть столь противоречивые роли, приятно ли работать с Максимом Авериным и почему врач на экране – это не просто амплуа, а исполнение детской мечты.
– Алина, ваш путь в профессии – это настоящая история восхождения, где каждая роль – это новая ступень. Если бы мы попытались разгадать его «формулу», то увидели бы сплав упорства, терпения и, конечно, таланта. Но как вы сами считаете: что играет решающую роль в судьбе артиста – его собственная воля, проявляющаяся в ежедневном труде, или же своевременная встреча, стечение обстоятельств, которые мы называем везением?
– Мне кажется, что, когда у человека есть воля и терпение – это уже большой залог успеха. Порой нам бывает очень трудно организовать самих себя, а без собственной дисциплины никогда не будет порядка. В профессии, несмотря на то, что нас учили быть на сцене безответственными – в смысле свободы, – для того, чтобы почувствовать эту самую безответственность, в момент репетиций важно, наоборот, быть максимально собранным и сконцентрированным. Конечно, везение – это здорово. Бывает, что человеку просто повезло, что-то у него вышло, и его заметили. Но когда нет таланта, а главное – нет выдержки и силы воли, в дальнейшем всё может полететь в тартарары. Талант действительно важен. Искусство – вещь субъективная, так же, как и талант. Но если у тебя нет дарования, каким-то вещам просто невозможно научиться – они считываются на других, невербальных уровнях.
– Как вы пришли в профессию? Судьба? Или осознанный выбор?
– Я не готовилась и не планировала стать актрисой. Просто занималась в театральной студии в своем городе. На одном из фестивалей наш спектакль «Сирано де Бержерак» смотрел режиссер Олег Штром. Он подошёл к моему педагогу и сказал: «А вот эта девочка… я вижу в ней дарование». Эти слова постепенно «проросли» во мне. И однажды я просто решила попытать счастья – поехать и попробовать. Думаю, что в большей степени благодаря таким качествам, как трудолюбие, насмотренность, которую я стала набирать, я смогла в институте достичь определённого роста и получить свою первую награду – Премию имени Герасимова за лучшую женскую роль в спектакле «Три сестры», где я играла Ирину. Только потому, что работа, работа и ещё раз работа. Как говорит наш художественный руководитель: «Единственное, что нас никогда не предаст, – это работа. Работа нас и лечит, и помогает отвлечься и забыться».
– Какой из ваших сценических образов вызывает у вас личную, возможно, даже необъяснимую симпатию и почему?
– Ирина в «Трёх сёстрах» любимая по многим причинам. Одна из них: на этом спектакле впервые в театре была моя мама, мнению которой я очень доверяю и всегда прислушиваюсь к нему, потому что она не льстит, а говорит правду.
Ещё одна близкая роль – Лаура в «Стеклянном зверинце». Я по жизни, несмотря на внешнюю открытость, внутри очень замкнутый, может, даже одинокий человек. Лаура живёт в своём очень маленьком мире, в уголке со стеклянными фигурками, где чувствует себя настоящей. Мне кажется, важно каждому находить внутри то, что согревает, где ты можешь быть самим собой. Когда мама смотрела «Зверинец», то сказала потом: «Я сидела с комом в горле».
Бывает и так, что персонаж поначалу чувствуется чужим. Я всегда считала себя больше лирической героиней. И когда мы ставили спектакль «Аладдин», где я играла Зейнаб – восточную женщину с пышными формами, мудрую, властную, – мне было непросто. Нужно было найти в себе эту внутреннюю мощь, наполненность, пластику – не через подкладки в костюме, а через внутреннее состояние. Я «нашла» Зейнаб буквально на последних прогонах, когда надели костюм, грим, когда сложилась манера. А до этого был месяц поисков, почти пыток.
Что касается телевидения… Мой первый большой сериальный проект – «Склифосовский», который ставила очень строгий режиссер, с жестким подходом к работе, что постоянно держало в тонусе. Если на других площадках, в перерывах между сценами, обычно можно пообщаться со своими коллегами, пошутить, то в данном случае было страшно лишний раз выпить стакан воды. Но зато в этом же проекте мне посчастливилось играть с Максимом Авериным. Который стал для меня «кинопапой». Тем, кто при своём статусе, остаётся очень приятным человеком – может поддержать, подсказать, взять за руку и спросить: «Как ты, отошла после того раза?». Это дорогого стоит. В таких больших проектах, когда все работают на износ, поддержка – нечастое явление. Люди просто слишком устают. Поэтому, когда она есть, это особенно ценно. Профессионализм – это не только про мастерство, но и про человеческое отношение.
– На экране вас часто ассоциируют с образами женщин-врачей, что, безусловно, накладывает определённый отпечаток в восприятии зрителя («Несколько дней из жизни доктора Калистратовой», «Участок №13», «Склифосовский»…). Как вы относитесь к этому своему кино-амплуа?
– Играть врачей – отчасти исполнение детской мечты. Я человек эмпатичный, люблю заботиться. Но здесь есть тонкая грань. Врачам зачастую нужно убрать эмоции, чтобы действовать эффективно. Я преклоняюсь перед этой профессией.
А вообще первые съемочные дни они в любом проекте всегда самые сложные, когда ты никого не знаешь, тебя там никто не знает, вы все привыкаете, притираетесь друг к другу и так далее. А в медицинских еще и приходится заучивать множество новых, сложных слов.
Был момент, когда у нас сцены с Максимом Викторовичем снимались очень быстро, репетиций особо никаких не было, и текст менялся буквально на ходу. Представьте – тебе присылают вечером выборку, ты вроде как-то что-то учишь – в основном я заучивала названия медикаментов, болячек, всяких препаратов, – а потом все меняется…
Конечно, я смотрела видео-уроки о том, как правильно, например, ставить капельницы. Теперь я могу закрытыми глазами «заинтубировать» человека. Это мое самое любимое. Я вообще легко, мне кажется, могу это сделать. Подготовить к интубации так точно. Хотя у нас на площадке был консультант, который всё нам подробно рассказывал, но из-за того, что время было ограничено, всё равно было полезно готовиться…
– На сцене «Вишнёвого сада» вы – мастер перевоплощения: от ироничной Мэг в «Примадоннах» до надменной Марины Мнишек в «Борисе Годунове», от нерушимой Одинцовой в «Отцах и детях» до комичной Зейнаб в «Аладдине». Это удивительный диапазон! Какой из этих сценических образов вызывает у вас симпатию и почему?
– Одинцова мне нравится. Мне близка её история: на неё навесили ярлык «красивая, недоступная», а ей хочется, чтобы её увидели настоящую, поговорили с ней по душам.
Одинцова. «Отцы и дети». Фото: Сергей Милицкий
Плохо так про себя говорить, но тем не менее я же тоже понимаю, как на меня смотрят мужчины, я знаю, что я привлекательна, даже красива. Другой вопрос, что в каждом из нас куча комплексов, которые мы сами себе создаём, недостатки, которые мы сами себе тоже порой придумываем, ну и в принципе идеальных людей не бывает... И у меня в жизни был момент, когда я задумалась: есть Алина-ребёнок, Алина-девушка, Алина-спасатель, а где Алина-женщина, которая позволяет себе то, чего бы ей по-настоящему хотелось? Которая не думает о том, как бы сделать лучше другому, а которая делает для себя хорошо и не чувствует за это никакой вины. И вот в отношении как раз-таки мужчин, у меня была вот эта опаска, что я привлекательна, поэтому меня воспринимают не всерьез, и никто не хочет узнать, какая я на самом деле.
Одинцова страдает от того же. В одной сцене, когда Базаров уезжает, моя Анна Сергеевна выходит босиком. Я хотела показать, что она впервые обнажилась, доверилась. Если бы позволяло время, я бы в этот момент смывала грим. Она говорит: «Давайте поговорим. Я не такая, я живая! Узнайте меня настоящую!». Она не холодна. Она просто держит марку, потому что общество само создало про неё такой слух. И когда делают больно – она не мстит, она просто с достоинством закрывается.
В «Собаке на сене» моя героиня, Диана полная противоположность Одинцовой. Она не характерная маска, как у других персонажей, а лирическая, мирская героиня. Её юмор – в искренности, в «итальянских страстях», которые чуть утрированы, но должны быть прожиты честно. Она сама себе запретила быть счастливой и будто бы любит страдать: «Я графиня, я не могу, не позволю…», но при этом грустит, что все вокруг влюбляются, а она нет. При этом она не глупа, при этом она всё про себя знает и понимает, но сама себе придумала, сама себя загнала вот в эти рамки. Как часто мы в жизни себе что-то придумываем: «я не достойна», «я не из того круга». Диана – именно такая. И в этом её комедийность и человечность одновременно.
Диана. «Собака на сене». Фото: Диана Вальтер
– Как все успевать в таком ритме? Ведь актерская профессия – это постоянные репетиции, съемки, спектакли…
– Как успевать? Мы ничего не успеваем. Мы просто меньше спим. Силы берутся, когда занимаешься тем, что любишь. Я жадная до работы в хорошем смысле, но всегда чувствую свой предел. Переключаться между ролями помогает осознание, что это игра. Не нужно становиться Раскольниковым на самом деле. Мы примеряем судьбы, как платья, а потом снимаем их...
– Алина, ваш путь в профессии – это настоящая история восхождения, где каждая роль – это новая ступень. Если бы мы попытались разгадать его «формулу», то увидели бы сплав упорства, терпения и, конечно, таланта. Но как вы сами считаете: что играет решающую роль в судьбе артиста – его собственная воля, проявляющаяся в ежедневном труде, или же своевременная встреча, стечение обстоятельств, которые мы называем везением?
– Мне кажется, что, когда у человека есть воля и терпение – это уже большой залог успеха. Порой нам бывает очень трудно организовать самих себя, а без собственной дисциплины никогда не будет порядка. В профессии, несмотря на то, что нас учили быть на сцене безответственными – в смысле свободы, – для того, чтобы почувствовать эту самую безответственность, в момент репетиций важно, наоборот, быть максимально собранным и сконцентрированным. Конечно, везение – это здорово. Бывает, что человеку просто повезло, что-то у него вышло, и его заметили. Но когда нет таланта, а главное – нет выдержки и силы воли, в дальнейшем всё может полететь в тартарары. Талант действительно важен. Искусство – вещь субъективная, так же, как и талант. Но если у тебя нет дарования, каким-то вещам просто невозможно научиться – они считываются на других, невербальных уровнях.
– Как вы пришли в профессию? Судьба? Или осознанный выбор?
– Я не готовилась и не планировала стать актрисой. Просто занималась в театральной студии в своем городе. На одном из фестивалей наш спектакль «Сирано де Бержерак» смотрел режиссер Олег Штром. Он подошёл к моему педагогу и сказал: «А вот эта девочка… я вижу в ней дарование». Эти слова постепенно «проросли» во мне. И однажды я просто решила попытать счастья – поехать и попробовать. Думаю, что в большей степени благодаря таким качествам, как трудолюбие, насмотренность, которую я стала набирать, я смогла в институте достичь определённого роста и получить свою первую награду – Премию имени Герасимова за лучшую женскую роль в спектакле «Три сестры», где я играла Ирину. Только потому, что работа, работа и ещё раз работа. Как говорит наш художественный руководитель: «Единственное, что нас никогда не предаст, – это работа. Работа нас и лечит, и помогает отвлечься и забыться».
– Какой из ваших сценических образов вызывает у вас личную, возможно, даже необъяснимую симпатию и почему?
– Ирина в «Трёх сёстрах» любимая по многим причинам. Одна из них: на этом спектакле впервые в театре была моя мама, мнению которой я очень доверяю и всегда прислушиваюсь к нему, потому что она не льстит, а говорит правду.
Ещё одна близкая роль – Лаура в «Стеклянном зверинце». Я по жизни, несмотря на внешнюю открытость, внутри очень замкнутый, может, даже одинокий человек. Лаура живёт в своём очень маленьком мире, в уголке со стеклянными фигурками, где чувствует себя настоящей. Мне кажется, важно каждому находить внутри то, что согревает, где ты можешь быть самим собой. Когда мама смотрела «Зверинец», то сказала потом: «Я сидела с комом в горле».
Бывает и так, что персонаж поначалу чувствуется чужим. Я всегда считала себя больше лирической героиней. И когда мы ставили спектакль «Аладдин», где я играла Зейнаб – восточную женщину с пышными формами, мудрую, властную, – мне было непросто. Нужно было найти в себе эту внутреннюю мощь, наполненность, пластику – не через подкладки в костюме, а через внутреннее состояние. Я «нашла» Зейнаб буквально на последних прогонах, когда надели костюм, грим, когда сложилась манера. А до этого был месяц поисков, почти пыток.
Что касается телевидения… Мой первый большой сериальный проект – «Склифосовский», который ставила очень строгий режиссер, с жестким подходом к работе, что постоянно держало в тонусе. Если на других площадках, в перерывах между сценами, обычно можно пообщаться со своими коллегами, пошутить, то в данном случае было страшно лишний раз выпить стакан воды. Но зато в этом же проекте мне посчастливилось играть с Максимом Авериным. Который стал для меня «кинопапой». Тем, кто при своём статусе, остаётся очень приятным человеком – может поддержать, подсказать, взять за руку и спросить: «Как ты, отошла после того раза?». Это дорогого стоит. В таких больших проектах, когда все работают на износ, поддержка – нечастое явление. Люди просто слишком устают. Поэтому, когда она есть, это особенно ценно. Профессионализм – это не только про мастерство, но и про человеческое отношение.
– На экране вас часто ассоциируют с образами женщин-врачей, что, безусловно, накладывает определённый отпечаток в восприятии зрителя («Несколько дней из жизни доктора Калистратовой», «Участок №13», «Склифосовский»…). Как вы относитесь к этому своему кино-амплуа?
– Играть врачей – отчасти исполнение детской мечты. Я человек эмпатичный, люблю заботиться. Но здесь есть тонкая грань. Врачам зачастую нужно убрать эмоции, чтобы действовать эффективно. Я преклоняюсь перед этой профессией.
А вообще первые съемочные дни они в любом проекте всегда самые сложные, когда ты никого не знаешь, тебя там никто не знает, вы все привыкаете, притираетесь друг к другу и так далее. А в медицинских еще и приходится заучивать множество новых, сложных слов.
Был момент, когда у нас сцены с Максимом Викторовичем снимались очень быстро, репетиций особо никаких не было, и текст менялся буквально на ходу. Представьте – тебе присылают вечером выборку, ты вроде как-то что-то учишь – в основном я заучивала названия медикаментов, болячек, всяких препаратов, – а потом все меняется…
Конечно, я смотрела видео-уроки о том, как правильно, например, ставить капельницы. Теперь я могу закрытыми глазами «заинтубировать» человека. Это мое самое любимое. Я вообще легко, мне кажется, могу это сделать. Подготовить к интубации так точно. Хотя у нас на площадке был консультант, который всё нам подробно рассказывал, но из-за того, что время было ограничено, всё равно было полезно готовиться…
– На сцене «Вишнёвого сада» вы – мастер перевоплощения: от ироничной Мэг в «Примадоннах» до надменной Марины Мнишек в «Борисе Годунове», от нерушимой Одинцовой в «Отцах и детях» до комичной Зейнаб в «Аладдине». Это удивительный диапазон! Какой из этих сценических образов вызывает у вас симпатию и почему?
– Одинцова мне нравится. Мне близка её история: на неё навесили ярлык «красивая, недоступная», а ей хочется, чтобы её увидели настоящую, поговорили с ней по душам.
Одинцова. «Отцы и дети». Фото: Сергей МилицкийПлохо так про себя говорить, но тем не менее я же тоже понимаю, как на меня смотрят мужчины, я знаю, что я привлекательна, даже красива. Другой вопрос, что в каждом из нас куча комплексов, которые мы сами себе создаём, недостатки, которые мы сами себе тоже порой придумываем, ну и в принципе идеальных людей не бывает... И у меня в жизни был момент, когда я задумалась: есть Алина-ребёнок, Алина-девушка, Алина-спасатель, а где Алина-женщина, которая позволяет себе то, чего бы ей по-настоящему хотелось? Которая не думает о том, как бы сделать лучше другому, а которая делает для себя хорошо и не чувствует за это никакой вины. И вот в отношении как раз-таки мужчин, у меня была вот эта опаска, что я привлекательна, поэтому меня воспринимают не всерьез, и никто не хочет узнать, какая я на самом деле.
Одинцова страдает от того же. В одной сцене, когда Базаров уезжает, моя Анна Сергеевна выходит босиком. Я хотела показать, что она впервые обнажилась, доверилась. Если бы позволяло время, я бы в этот момент смывала грим. Она говорит: «Давайте поговорим. Я не такая, я живая! Узнайте меня настоящую!». Она не холодна. Она просто держит марку, потому что общество само создало про неё такой слух. И когда делают больно – она не мстит, она просто с достоинством закрывается.
В «Собаке на сене» моя героиня, Диана полная противоположность Одинцовой. Она не характерная маска, как у других персонажей, а лирическая, мирская героиня. Её юмор – в искренности, в «итальянских страстях», которые чуть утрированы, но должны быть прожиты честно. Она сама себе запретила быть счастливой и будто бы любит страдать: «Я графиня, я не могу, не позволю…», но при этом грустит, что все вокруг влюбляются, а она нет. При этом она не глупа, при этом она всё про себя знает и понимает, но сама себе придумала, сама себя загнала вот в эти рамки. Как часто мы в жизни себе что-то придумываем: «я не достойна», «я не из того круга». Диана – именно такая. И в этом её комедийность и человечность одновременно.
Диана. «Собака на сене». Фото: Диана Вальтер
– Как все успевать в таком ритме? Ведь актерская профессия – это постоянные репетиции, съемки, спектакли…
– Как успевать? Мы ничего не успеваем. Мы просто меньше спим. Силы берутся, когда занимаешься тем, что любишь. Я жадная до работы в хорошем смысле, но всегда чувствую свой предел. Переключаться между ролями помогает осознание, что это игра. Не нужно становиться Раскольниковым на самом деле. Мы примеряем судьбы, как платья, а потом снимаем их...
