Ицик Галили, уроженец Тель-Авива, подолгу живущий в Европе, заслуженно снискал славу архитектора тел. Автор более 60 оригинальных постановок руководил собственными труппами и работает с ведущими коллективами мира, в том числе с пермским «Балетом Евгения Панфилова». 11 апреля в рамках Международного фестиваля балета Dance Open состоится российская премьера балета «Вспышка света», который хореограф поставил для Национальной танцевальной компании Мексики. О том, почему танец для него и религия, и удовольствие, свет — визуальный закон, а музыка — эмоциональное исследование, Ицик Галили рассказал «Театралу».
— Руководство фестиваля Dance Open предложило вам поставить балет для мексиканской труппы и привезти его в Санкт-Петербург. И вы, несмотря на занятость и совсем незнакомых вам танцовщиков, согласились. Почему?
— Я иду туда, куда меня зовет искусство, и… я люблю общаться с людьми. Искусство развивает воображение и навыки решения проблем, необходимые для научных открытий. Без него общество застряло бы в цикле повторяющихся шаблонов.
Можно добавить, что Hikarizatto («Вспышка света» в переводе с японского — «Театрал») — особый для меня балет. На мой взгляд, он выделяется слиянием двух разных элементов — света и танца на пуантах.
— Мне кажется, свет в этом спектакле становится главным выразительным средством и руководит танцующими. Это в буквальном смысле балетная пиротехника. Почему свет так важен для вас?
— Свет — это мир сам по себе, визуальный закон, который устанавливает иерархию пространства и изменяет его перспективу. Свет создает условия для создания драматического напряжения. Свет посредством игры контрастов и текстур искусно формирует атмосферу. Свет определяет визуальный ритм произведения, то есть выстраивает форму целого. В общем, достаточно резонов, чтобы всерьез интересоваться этим феноменом.
— Вы начали профессионально танцевать в 23 года, когда танцовщики, как правило, выходят на пик карьеры. Как вы поняли, что хореография — это ваше призвание?
— Я влюбился…
— Влюбились в танец? Кто из хореографов этому поспособствовал? Иными словами, кто повлиял на вас в плане эстетики и стиля?
— Это будет длинный перечень. Йозеф Надь, Маги Марен, Ханс ван Манен, Роберт Кохан, Охад Нахарин, Даниэль Эзралоу, Кристофер Брюс, Анна Соколоу, Дуг Варон, Роберт Норт, Марк Моррис, Лотта Гослар… Как видите, здесь и действующие мастера, и те, кто творил уже достаточно давно.
— Что для вас танец в первую очередь — религия, удовольствие?
— Каждое действие, которое человек совершает под воздействием чувства любви, в моих глазах — форма религии. Это религия, которая не навязывает себя. Религия, в которой всегда есть место для разговора с «сомнением». А уже в этом пространстве существует глубокая связь с удовольствием.
— В 2008 году вы приехали в Пермь, чтобы поставить балет «То, что я никому не сказал» для труппы Евгения Панфилова. Насколько интересной для вас была работа с русскими танцовщиками?
— У меня остались яркие, незабываемые воспоминания об этом месте и об этом сотрудничестве. В Перми было очень холодно, температура опускалась до — 39°C. Я такого никогда не испытывал, но все климатические неудобства возместились огромной теплотой, с которой меня встретили. Это была очень сплоченная труппа, и несмотря на языковой барьер и трудности в общении я чувствовал с этими танцовщиками глубокую связь. Мне было бы любопытно познакомиться с их сегодняшними проектами.
— В том спектакле вы использовали музыку Генделя, Вивальди, Моцарта, Сати. Вам не чужды венские классики, в ваших постановках звучит фольклор, минимализм и музыкальный аванград. Как при такой широте пристрастий вы выбираете музыку?
— Музыка выбирает меня, или можно сказать иначе: между мной и музыкой создается симбиоз — своего рода эмоциональное исследование. Это сложность охватывает как знания, которыми я обладаю, так и те, которые ускользают от меня. Это хрупкое пространство, существующее в стороне от проторенных дорог и вне рамок общепринятых норм.
— Вы поощряете танцовщиков к импровизации. Насколько далеко они могут зайти в своем желании творить и где та грань, за которой произведение перестает быть вашим?
— Для меня это чрезвычайно сложный вопрос, и, конечно, у меня тоже есть свои творческие ограничения. Импровизация — это точка пересечения многих элементов, в том числе готовности танцовщика к диалогу, его технической оснащенности, эмоционального интеллекта. Танцовщик может блистать интеллектом, но его тело может не иметь нужного уровня выразительности. И наоборот, танцовщик может обладать исключительным техническим мастерством, но испытывать трудности с интерпретацией конкретной эмоциональной ситуации.
Мне интересно, что бы подумал и сказал Станиславский об этом напряжении. Я свою задачу вижу в том, чтобы преодолеть разрыв, возвести мост между этими составляющими. В конечном счете, все эти элементы необходимы, чтобы сделать шаг и прыгнуть в кипящую воду.
— Вода кипит по своим законам?
— Можно сказать и так. От создателей обычно ожидают объяснения логики творческого процесса, но они — как и критики — не всегда могут объяснить свои внутренние механизмы. На мой взгляд, чем меньше объясняешь, тем лучше. Поэтому я предлагаю отбросить все, что я только что сказал, и просто позволить себе чувствовать.
— От чувств зрителей в конечном итоге зависит успех спектакля. Какой он, ваш идеальный зритель? Какими качествами он должен обладать?
— Их пять, главных качеств зрителя-мечты. Открытость. Вовлеченность. Преданность.
Любознательность. Умение учиться.
— С чего вы начинаете работу над новой постановкой?
— Со страха. Возможно, это ключевое слово для описания любой работы, или, скажем так, своего рода героического путешествия в соответствии с точкой зрения Карла Юнга.
— Что вас раздражает во время репетиций и что вдохновляет?
— Ох, эти рабочие часы… Их никогда не бывает достаточно (об ограничениях моей повседневной жизни мы поговорим в другой раз). Артисты, как солдаты, ждут приказов, что порой утомительно. В то же время такая ситуация является источником вдохновения. Найти способ направлять отдельного человека так же, как вы направляете группу людей, — это искусство, и в нем есть трогательные моменты.
— Вы работаете в опере, совмещая функции режиссера, хореографа и художника по свету. Причем движения в ваших постановках намного больше, чем предполагает стандартный оперный спектакль. Считаете ли вы себя пионером нового жанра— танцевальной оперы?
— Я не зацикливаюсь на определениях жанра в своей работе; меня просто привлекает связь между движением и звуком. Такие работы, как «Навсегда и на один день» и «Маленькая хитрая лисица», это этапы моего личного исследования. И я каждый раз узнаю что-то новое, благодаря совместному подходу. Я не творю в изоляции; эти работы — результат сотрудничества с другими художниками. Если здесь и есть настоящий прорыв, то он принадлежит всем, кто вместе со мной создавал эти произведения.
— Если бы вы могли изменить свою жизнь, что бы вы изменили?
— Я бы стал лучше. Более сострадательным и конструктивным по отношению к людям. Я бы любил их сильнее. И я бы простил себе свои недостатки.
— Что бы вы пожелали хореографу, начинающему свой путь?
— Не бойтесь творить плохо. Просто начните творить — совершенство рождается из упорства, а не из стремления к совершенству.
— У Достоевского сказано, что красота спасет мир. Танец — это красота. Достоевский прав?
— Красота, игнорирующая страдания и «грех» тела, не может никого по-настоящему спасти. И … я люблю Достоевского!
— Руководство фестиваля Dance Open предложило вам поставить балет для мексиканской труппы и привезти его в Санкт-Петербург. И вы, несмотря на занятость и совсем незнакомых вам танцовщиков, согласились. Почему?
— Я иду туда, куда меня зовет искусство, и… я люблю общаться с людьми. Искусство развивает воображение и навыки решения проблем, необходимые для научных открытий. Без него общество застряло бы в цикле повторяющихся шаблонов.
Можно добавить, что Hikarizatto («Вспышка света» в переводе с японского — «Театрал») — особый для меня балет. На мой взгляд, он выделяется слиянием двух разных элементов — света и танца на пуантах.
— Мне кажется, свет в этом спектакле становится главным выразительным средством и руководит танцующими. Это в буквальном смысле балетная пиротехника. Почему свет так важен для вас?
— Свет — это мир сам по себе, визуальный закон, который устанавливает иерархию пространства и изменяет его перспективу. Свет создает условия для создания драматического напряжения. Свет посредством игры контрастов и текстур искусно формирует атмосферу. Свет определяет визуальный ритм произведения, то есть выстраивает форму целого. В общем, достаточно резонов, чтобы всерьез интересоваться этим феноменом.
— Вы начали профессионально танцевать в 23 года, когда танцовщики, как правило, выходят на пик карьеры. Как вы поняли, что хореография — это ваше призвание?
— Я влюбился…
— Влюбились в танец? Кто из хореографов этому поспособствовал? Иными словами, кто повлиял на вас в плане эстетики и стиля?
— Это будет длинный перечень. Йозеф Надь, Маги Марен, Ханс ван Манен, Роберт Кохан, Охад Нахарин, Даниэль Эзралоу, Кристофер Брюс, Анна Соколоу, Дуг Варон, Роберт Норт, Марк Моррис, Лотта Гослар… Как видите, здесь и действующие мастера, и те, кто творил уже достаточно давно.
— Что для вас танец в первую очередь — религия, удовольствие?
— Каждое действие, которое человек совершает под воздействием чувства любви, в моих глазах — форма религии. Это религия, которая не навязывает себя. Религия, в которой всегда есть место для разговора с «сомнением». А уже в этом пространстве существует глубокая связь с удовольствием.
— В 2008 году вы приехали в Пермь, чтобы поставить балет «То, что я никому не сказал» для труппы Евгения Панфилова. Насколько интересной для вас была работа с русскими танцовщиками?
— У меня остались яркие, незабываемые воспоминания об этом месте и об этом сотрудничестве. В Перми было очень холодно, температура опускалась до — 39°C. Я такого никогда не испытывал, но все климатические неудобства возместились огромной теплотой, с которой меня встретили. Это была очень сплоченная труппа, и несмотря на языковой барьер и трудности в общении я чувствовал с этими танцовщиками глубокую связь. Мне было бы любопытно познакомиться с их сегодняшними проектами.
— В том спектакле вы использовали музыку Генделя, Вивальди, Моцарта, Сати. Вам не чужды венские классики, в ваших постановках звучит фольклор, минимализм и музыкальный аванград. Как при такой широте пристрастий вы выбираете музыку?
— Музыка выбирает меня, или можно сказать иначе: между мной и музыкой создается симбиоз — своего рода эмоциональное исследование. Это сложность охватывает как знания, которыми я обладаю, так и те, которые ускользают от меня. Это хрупкое пространство, существующее в стороне от проторенных дорог и вне рамок общепринятых норм.
— Вы поощряете танцовщиков к импровизации. Насколько далеко они могут зайти в своем желании творить и где та грань, за которой произведение перестает быть вашим?
— Для меня это чрезвычайно сложный вопрос, и, конечно, у меня тоже есть свои творческие ограничения. Импровизация — это точка пересечения многих элементов, в том числе готовности танцовщика к диалогу, его технической оснащенности, эмоционального интеллекта. Танцовщик может блистать интеллектом, но его тело может не иметь нужного уровня выразительности. И наоборот, танцовщик может обладать исключительным техническим мастерством, но испытывать трудности с интерпретацией конкретной эмоциональной ситуации.
Мне интересно, что бы подумал и сказал Станиславский об этом напряжении. Я свою задачу вижу в том, чтобы преодолеть разрыв, возвести мост между этими составляющими. В конечном счете, все эти элементы необходимы, чтобы сделать шаг и прыгнуть в кипящую воду.
— Вода кипит по своим законам?
— Можно сказать и так. От создателей обычно ожидают объяснения логики творческого процесса, но они — как и критики — не всегда могут объяснить свои внутренние механизмы. На мой взгляд, чем меньше объясняешь, тем лучше. Поэтому я предлагаю отбросить все, что я только что сказал, и просто позволить себе чувствовать.
— От чувств зрителей в конечном итоге зависит успех спектакля. Какой он, ваш идеальный зритель? Какими качествами он должен обладать?
— Их пять, главных качеств зрителя-мечты. Открытость. Вовлеченность. Преданность.
Любознательность. Умение учиться.
— С чего вы начинаете работу над новой постановкой?
— Со страха. Возможно, это ключевое слово для описания любой работы, или, скажем так, своего рода героического путешествия в соответствии с точкой зрения Карла Юнга.
— Что вас раздражает во время репетиций и что вдохновляет?
— Ох, эти рабочие часы… Их никогда не бывает достаточно (об ограничениях моей повседневной жизни мы поговорим в другой раз). Артисты, как солдаты, ждут приказов, что порой утомительно. В то же время такая ситуация является источником вдохновения. Найти способ направлять отдельного человека так же, как вы направляете группу людей, — это искусство, и в нем есть трогательные моменты.
— Вы работаете в опере, совмещая функции режиссера, хореографа и художника по свету. Причем движения в ваших постановках намного больше, чем предполагает стандартный оперный спектакль. Считаете ли вы себя пионером нового жанра— танцевальной оперы?
— Я не зацикливаюсь на определениях жанра в своей работе; меня просто привлекает связь между движением и звуком. Такие работы, как «Навсегда и на один день» и «Маленькая хитрая лисица», это этапы моего личного исследования. И я каждый раз узнаю что-то новое, благодаря совместному подходу. Я не творю в изоляции; эти работы — результат сотрудничества с другими художниками. Если здесь и есть настоящий прорыв, то он принадлежит всем, кто вместе со мной создавал эти произведения.
— Если бы вы могли изменить свою жизнь, что бы вы изменили?
— Я бы стал лучше. Более сострадательным и конструктивным по отношению к людям. Я бы любил их сильнее. И я бы простил себе свои недостатки.
— Что бы вы пожелали хореографу, начинающему свой путь?
— Не бойтесь творить плохо. Просто начните творить — совершенство рождается из упорства, а не из стремления к совершенству.
— У Достоевского сказано, что красота спасет мир. Танец — это красота. Достоевский прав?
— Красота, игнорирующая страдания и «грех» тела, не может никого по-настоящему спасти. И … я люблю Достоевского!
