Владимир Слуцкий – журналист, писатель, сатирик, бизнесмен, давний друг «Театрала». Мы поговорили с Владимиром Юрьевичем о его сборнике иронических рассказов «Знак свыше», о влиянии жизни на творчество, о важности самоиронии и немного об Островском.
- Владимир Юрьевич, сфера вашей деятельности очень обширна: строительный факультет, журналистика, бизнес. Но все это время вам сопутствовало важное дело - литература. О ней и хотелось бы поговорить! Как все начиналось?
- Понимаете, я потомственный строитель, поэтому логично поступил на строительный факультет. И когда я учился уже на третьем курсе, редакция «Московского комсомольца», располагавшаяся на тех же Чистых прудах, где я родился и жил, предложила всем желающим писать рассказы, стихи, фразы в раздел сатиры и юмора. Мол, мы ищем молодых талантливых литераторов. Ну я и подался на «провокацию» и решил написать первый в своей жизни рассказ. Я из обычной тетради вырвал лист и написал. Каково же было мое удивление, когда в ближайшее воскресенье он появился в центре газетной полосы. Я остолбенел. Шок усилился, когда я получил первый гонорар. Это были огромные деньги, целых 15 рублей! Через некоторое время мне позвонили из редакции и поинтересовались: «Владимир, а у вас еще рассказы есть?» Откуда? Но я уверенно сказал: «Есть!». Тогда мне ответили: «Ну так что вы тянете, приносите!». Я снова выдрал листок из тетради и написал второй рассказ. И его опубликовали. И тут я понял, что это интересно – из воздуха брать деньги.
Меня в редакции «Московского комсомольца» довольно долго называли селькором, потому что я писал от руки. Но главное, я начал писать. А разные издания стали меня печатать. На пятом курсе меня пригласили в «Молодую гвардию» на должность завотдела сатиры и юмора. Главный редактор говорит: «У вас много публикаций, хорошие отзывы. И главное, вы молоды. Пойдёте?». Я наглый такой, говорю: «Пойду. Но есть проблема. У меня институт. Я обязан идти по распределению на три года». Он отвечает: «Мы же издательство ЦК Комсомола. Мы все можем!». Короче говоря, висит распределение пятого курса: этот – Стройтехмонтаж, тот – ГлавкСтрой, Слуцкий – издательство «Молодая Гвардия». Поэтому, закончив строительный факультет, я ни дня не работал по специальности, хотя изначально очень хотел.
Наш отдел сатиры и юмора базировался в редакции журнала «Студенческий меридиан». Там возникло объединение молодых профессиональных сатириков, которым я и руководил. Из них многие стали известными писателями. И вообще классное было время. Наше объединение вело раздел литературы и юмора как в молодогвардейских изданиях, так и в семнадцати журналах, которые «Молодой гвардии» не принадлежали.
- Кто же входил в ваши ряды?
- Многие из членов объединения сейчас стали известными писателями. Это и Борис Гуреев, Геннадий Попов, Сергей Литвинов (Кстати, выпустил более ста романов).
Но вот однажды меня вызвал главный редактор и попросил взять одного сотрудника в отдел. А я все такой же наглый, никогда блатных не пропускал. Говорю: «Нам некуда посадить. Не возьму». Редактор отвечает: «Этого возьмешь». Новым сотрудником оказался Михаил Жванецкий.
Мы с ним года четыре сидели за одним столом с двух сторон и били друг друга ногами. Но это было гениальное время сотрудничества. Я, человек довольно мрачный по жизни, общаясь с ним, чувствовал себя девочкой-дурочкой: я все время смеялся. С ним не смеяться было невозможно. Это называется гениальность.
Потом мы стали время от времени вместе выступать. Я был, как всегда, на разогреве, а он, естественно, ударно.
- Когда вы поняли, что ирония – нужный инструмент для вашей прозы?
- Есть хорошая шутка: если на завод «Жигулей» привезти новые детали, новые технологии, что бы мастера там не делали, получаются все равно «Жигули». У меня с иронией примерно та же ситуация. Какие бы серьезные вещи я не писал, все равно люди говорят, что это проза, но проза ироническая. Как сказал мне один редактор, никто такие вещи сейчас больше и не пишет. Ушло то потрясающее поколение сатириков. А новые люди сейчас занимаются стендапом, который очень далёк от литературы.
- Какие явления в большей степени влияли на художественный язык ваших работ?
- Просто во мне заложен некий ген – критический, иронический. И на меня влияла сама жизнь. Когда я видел тот или иной бред, смешные элементы повседневности, я их чувствовал и раскрывал через литературу. На любого писателя, наверное, повлияли Гоголь, Достоевский, Булгаков и прочие мировые имена. Ну как повлияли? Читайте книги, смотрите фильмы. Каждое произведение на вас влияет.
- Вы рассказывали о своем девизе: «От иронии до самоиронии один шаг, но его надо сделать!». Почему самоирония должны выйти на первый план?
- Есть три вида иронии. Если, как говорил Жванецкий, у человека нет чувства юмора, то у него должно быть хотя бы чувство, что у него нет чувства юмора. Есть также персонажи, которые имеют чувство юмора пассивное: они понимают все шутки, но не воспринимают юмор в отношении себя. Это абсолютное большинство. А третья категория – это те люди, которые могут о себе говорить с иронией. И вот эта самоирония очень важна в творчестве.
Когда человек легко воспринимает выстрелы в свою сторону, умеет их отразить и в то же время не переходить в обиду и оскорбления, он свой. В юности мы с другом очень любили знакомиться с девушками на улице, и зимой у нас был свой метод: мы делали пушистый снежок и бросали в девушку, а дальше смотрели на реакцию. Одни кричали: «Идиоты!», вторые улыбались и махали в ответ. А третьи бросали снежок в нас. И знакомились мы именно с последними. Ведь когда в тебя летит обратный снежок, ты понимаешь – у человека хороший уровень самоиронии, легкости.
- Но вы много иронизировали над другими в своих юмористических текстах. Есть ли вероятность, что современному читателю еще может быть интересен фельетон? Может, этот жанр трансформировался во что-то другое?
- Я могу писать только гадости! За всю жизнь не написал ни одного положительного материала. Ведь фельетоны – это вещь очень классная. Я думаю, что все вернется к этому. Потому что сейчас все пишут гадости открыто и без юмора. А фельетон подавал глупость через иронию, он ее как прожектором высвечивал. И когда люди читали мои гадости, они хотя бы улыбались и видели весь бред тех или иных событий. Но фельетоны были абсолютно аргументированы. Ведь тут главное не поскалить зубы, а с иронией рассказать о глупости, о бредовости чужих решений.
Однажды я поехал в Аджарию заниматься журналистским расследованием. В результате выяснились некоторые неприятные подробности, в которых замешан первый секретарь ЦК компартии Аджарии. Это море, это мандарины всей страны. Когда стало понятно, о чем и о ком я собираюсь писать, первый секретарь сказал: «Слуцкий отсюда живым выехать не должен». И была спасательная операция – меня тайно вывозили из Аджарии. Некоторое время я скрывался в отеле, потом уходили через перевал в горы, и, считай, я праздновал второй день рождения.
- Расскажите о создании книги «Знак свыше». Как она рождалась?
- Здесь есть разделы «Окружающая жизнь», «Невзрослая жизнь» про юношей и девушек, «Деловая жизнь» о бизнесе, «Невероятная жизнь» и «Истории на полях» - реальные случаи из жизни. В книге, куда не рванешь, все равно выйдешь на иронию. Но важно знать – нельзя читать больше двух рассказов за раз. Они как очень концентрированная таблетка. Книга создавалась из реальной жизни, из моих взглядов, из интересных сюжетов и юмора. Кстати, за эту книгу я получил премию «Золотое перо Руси». Сейчас я делаю еще одну книгу, надеюсь, она тоже будет интересной, но мне очень тяжело уходить от иронии. Даже если бы я писал роман, он был бы ироничен. Более того, от одного из издательств, я получил предложение написать роман о современном Остапе Бендере – показать срез нашего общества, добавить иронии о сегодняшнем дне в стиле Ильфа и Петрова. Но я не дал согласия, потому что я считаю, что лучше, чем «12 стульев» написать сложно, а современные ремейки меня очень пугают. На старом авторитете новое делать очень трудно. Я не уверен, что получилось бы и у меня.
- А думали ли вы о роли театрального драматурга? Хотелось ли попробовать себя в этом?
- И в бизнесе, и в литературе я выбираю путь, в котором мне не нужно от кого-то зависеть. Я отвечаю за свои решения сам. А у драматурга очень много зависимых обстоятельств: я написал пьесу, потом я должен договориться то ли с режиссером, то ли с продюсером, то ли с театром, то ли еще с кем. Если удалось договориться, то нужно согласовать с Министерством культуры, найти спонсоров… Получается, драматургия не зависит от автора. Так же, как не зависит сценарий, потому что автор сценария – это самый последний человек в производстве. Несчастный сценарист работает первые 15 минут, а потом он никому не интересен. Конечно, драматургия меня занимает, но это путь, на котором талант далеко не на первом месте.
Пожалуй, стоило этим заняться лет в 20-30. Тогда сейчас я был бы более уверен на этом поприще. А я и так был успешен в литературе, у меня практически не было отказов.
- А в каких отношениях с театром вы как зритель?
- Я очень много смотрю. И у меня выкристаллизовались небольшое количество театров, которые редко промахиваются. Это Театр Вахтангова, Театр Наций, Мастерская Фоменко, Театр на Юго-Западе, Театр на Малой Бронной. Мой любимый – Малый театр. Там такие молодые актеры! И в Малом гениально играют Островского. Хотя он для меня – одно из самых противоречивых явлений в драматургии. Я могу разбирать его пьесы буквально по фрагментам, по фразам. Практически во всех театрах страны идёт по несколько спектаклей Островского. Как именно он дошёл до нашего времени? И почему в 21 веке он оказывается самым популярным драматургом? Это фантастика. Человек, писавший о купцах два столетия назад, как цветок пробился через асфальт и вырос.
- Хватает ли театру сегодня самоиронии?
- Её вообще нет. Современные антрепризы, например, представляют классические комедии. Но там ужасно слабые шутки. Это не ирония, а ржачный смех. Может быть, если театр немножко оттает, он впустит в себя чуть больше юмора, больше настоящей комедийности. Но я не ищу её специально. Ведь, например, и в фильмах Рязанова «Гараж», «Служебный роман» очень много иронии. Тонкой, легкой. А в театре, пожалуй, единственным человеком, который гениально писал для сцены, был Григорий Горин. Это и была настоящая ирония.
- Владимир Юрьевич, сфера вашей деятельности очень обширна: строительный факультет, журналистика, бизнес. Но все это время вам сопутствовало важное дело - литература. О ней и хотелось бы поговорить! Как все начиналось?
- Понимаете, я потомственный строитель, поэтому логично поступил на строительный факультет. И когда я учился уже на третьем курсе, редакция «Московского комсомольца», располагавшаяся на тех же Чистых прудах, где я родился и жил, предложила всем желающим писать рассказы, стихи, фразы в раздел сатиры и юмора. Мол, мы ищем молодых талантливых литераторов. Ну я и подался на «провокацию» и решил написать первый в своей жизни рассказ. Я из обычной тетради вырвал лист и написал. Каково же было мое удивление, когда в ближайшее воскресенье он появился в центре газетной полосы. Я остолбенел. Шок усилился, когда я получил первый гонорар. Это были огромные деньги, целых 15 рублей! Через некоторое время мне позвонили из редакции и поинтересовались: «Владимир, а у вас еще рассказы есть?» Откуда? Но я уверенно сказал: «Есть!». Тогда мне ответили: «Ну так что вы тянете, приносите!». Я снова выдрал листок из тетради и написал второй рассказ. И его опубликовали. И тут я понял, что это интересно – из воздуха брать деньги.
Меня в редакции «Московского комсомольца» довольно долго называли селькором, потому что я писал от руки. Но главное, я начал писать. А разные издания стали меня печатать. На пятом курсе меня пригласили в «Молодую гвардию» на должность завотдела сатиры и юмора. Главный редактор говорит: «У вас много публикаций, хорошие отзывы. И главное, вы молоды. Пойдёте?». Я наглый такой, говорю: «Пойду. Но есть проблема. У меня институт. Я обязан идти по распределению на три года». Он отвечает: «Мы же издательство ЦК Комсомола. Мы все можем!». Короче говоря, висит распределение пятого курса: этот – Стройтехмонтаж, тот – ГлавкСтрой, Слуцкий – издательство «Молодая Гвардия». Поэтому, закончив строительный факультет, я ни дня не работал по специальности, хотя изначально очень хотел.
Наш отдел сатиры и юмора базировался в редакции журнала «Студенческий меридиан». Там возникло объединение молодых профессиональных сатириков, которым я и руководил. Из них многие стали известными писателями. И вообще классное было время. Наше объединение вело раздел литературы и юмора как в молодогвардейских изданиях, так и в семнадцати журналах, которые «Молодой гвардии» не принадлежали.
- Кто же входил в ваши ряды?
- Многие из членов объединения сейчас стали известными писателями. Это и Борис Гуреев, Геннадий Попов, Сергей Литвинов (Кстати, выпустил более ста романов).
Но вот однажды меня вызвал главный редактор и попросил взять одного сотрудника в отдел. А я все такой же наглый, никогда блатных не пропускал. Говорю: «Нам некуда посадить. Не возьму». Редактор отвечает: «Этого возьмешь». Новым сотрудником оказался Михаил Жванецкий.
Мы с ним года четыре сидели за одним столом с двух сторон и били друг друга ногами. Но это было гениальное время сотрудничества. Я, человек довольно мрачный по жизни, общаясь с ним, чувствовал себя девочкой-дурочкой: я все время смеялся. С ним не смеяться было невозможно. Это называется гениальность.
Потом мы стали время от времени вместе выступать. Я был, как всегда, на разогреве, а он, естественно, ударно.- Когда вы поняли, что ирония – нужный инструмент для вашей прозы?
- Есть хорошая шутка: если на завод «Жигулей» привезти новые детали, новые технологии, что бы мастера там не делали, получаются все равно «Жигули». У меня с иронией примерно та же ситуация. Какие бы серьезные вещи я не писал, все равно люди говорят, что это проза, но проза ироническая. Как сказал мне один редактор, никто такие вещи сейчас больше и не пишет. Ушло то потрясающее поколение сатириков. А новые люди сейчас занимаются стендапом, который очень далёк от литературы.
- Какие явления в большей степени влияли на художественный язык ваших работ?
- Просто во мне заложен некий ген – критический, иронический. И на меня влияла сама жизнь. Когда я видел тот или иной бред, смешные элементы повседневности, я их чувствовал и раскрывал через литературу. На любого писателя, наверное, повлияли Гоголь, Достоевский, Булгаков и прочие мировые имена. Ну как повлияли? Читайте книги, смотрите фильмы. Каждое произведение на вас влияет.
- Вы рассказывали о своем девизе: «От иронии до самоиронии один шаг, но его надо сделать!». Почему самоирония должны выйти на первый план?
- Есть три вида иронии. Если, как говорил Жванецкий, у человека нет чувства юмора, то у него должно быть хотя бы чувство, что у него нет чувства юмора. Есть также персонажи, которые имеют чувство юмора пассивное: они понимают все шутки, но не воспринимают юмор в отношении себя. Это абсолютное большинство. А третья категория – это те люди, которые могут о себе говорить с иронией. И вот эта самоирония очень важна в творчестве.
Когда человек легко воспринимает выстрелы в свою сторону, умеет их отразить и в то же время не переходить в обиду и оскорбления, он свой. В юности мы с другом очень любили знакомиться с девушками на улице, и зимой у нас был свой метод: мы делали пушистый снежок и бросали в девушку, а дальше смотрели на реакцию. Одни кричали: «Идиоты!», вторые улыбались и махали в ответ. А третьи бросали снежок в нас. И знакомились мы именно с последними. Ведь когда в тебя летит обратный снежок, ты понимаешь – у человека хороший уровень самоиронии, легкости.
- Но вы много иронизировали над другими в своих юмористических текстах. Есть ли вероятность, что современному читателю еще может быть интересен фельетон? Может, этот жанр трансформировался во что-то другое?
- Я могу писать только гадости! За всю жизнь не написал ни одного положительного материала. Ведь фельетоны – это вещь очень классная. Я думаю, что все вернется к этому. Потому что сейчас все пишут гадости открыто и без юмора. А фельетон подавал глупость через иронию, он ее как прожектором высвечивал. И когда люди читали мои гадости, они хотя бы улыбались и видели весь бред тех или иных событий. Но фельетоны были абсолютно аргументированы. Ведь тут главное не поскалить зубы, а с иронией рассказать о глупости, о бредовости чужих решений.
Однажды я поехал в Аджарию заниматься журналистским расследованием. В результате выяснились некоторые неприятные подробности, в которых замешан первый секретарь ЦК компартии Аджарии. Это море, это мандарины всей страны. Когда стало понятно, о чем и о ком я собираюсь писать, первый секретарь сказал: «Слуцкий отсюда живым выехать не должен». И была спасательная операция – меня тайно вывозили из Аджарии. Некоторое время я скрывался в отеле, потом уходили через перевал в горы, и, считай, я праздновал второй день рождения.
- Расскажите о создании книги «Знак свыше». Как она рождалась?
- Здесь есть разделы «Окружающая жизнь», «Невзрослая жизнь» про юношей и девушек, «Деловая жизнь» о бизнесе, «Невероятная жизнь» и «Истории на полях» - реальные случаи из жизни. В книге, куда не рванешь, все равно выйдешь на иронию. Но важно знать – нельзя читать больше двух рассказов за раз. Они как очень концентрированная таблетка. Книга создавалась из реальной жизни, из моих взглядов, из интересных сюжетов и юмора. Кстати, за эту книгу я получил премию «Золотое перо Руси». Сейчас я делаю еще одну книгу, надеюсь, она тоже будет интересной, но мне очень тяжело уходить от иронии. Даже если бы я писал роман, он был бы ироничен. Более того, от одного из издательств, я получил предложение написать роман о современном Остапе Бендере – показать срез нашего общества, добавить иронии о сегодняшнем дне в стиле Ильфа и Петрова. Но я не дал согласия, потому что я считаю, что лучше, чем «12 стульев» написать сложно, а современные ремейки меня очень пугают. На старом авторитете новое делать очень трудно. Я не уверен, что получилось бы и у меня.
- А думали ли вы о роли театрального драматурга? Хотелось ли попробовать себя в этом?
- И в бизнесе, и в литературе я выбираю путь, в котором мне не нужно от кого-то зависеть. Я отвечаю за свои решения сам. А у драматурга очень много зависимых обстоятельств: я написал пьесу, потом я должен договориться то ли с режиссером, то ли с продюсером, то ли с театром, то ли еще с кем. Если удалось договориться, то нужно согласовать с Министерством культуры, найти спонсоров… Получается, драматургия не зависит от автора. Так же, как не зависит сценарий, потому что автор сценария – это самый последний человек в производстве. Несчастный сценарист работает первые 15 минут, а потом он никому не интересен. Конечно, драматургия меня занимает, но это путь, на котором талант далеко не на первом месте.
Пожалуй, стоило этим заняться лет в 20-30. Тогда сейчас я был бы более уверен на этом поприще. А я и так был успешен в литературе, у меня практически не было отказов.
- А в каких отношениях с театром вы как зритель?- Я очень много смотрю. И у меня выкристаллизовались небольшое количество театров, которые редко промахиваются. Это Театр Вахтангова, Театр Наций, Мастерская Фоменко, Театр на Юго-Западе, Театр на Малой Бронной. Мой любимый – Малый театр. Там такие молодые актеры! И в Малом гениально играют Островского. Хотя он для меня – одно из самых противоречивых явлений в драматургии. Я могу разбирать его пьесы буквально по фрагментам, по фразам. Практически во всех театрах страны идёт по несколько спектаклей Островского. Как именно он дошёл до нашего времени? И почему в 21 веке он оказывается самым популярным драматургом? Это фантастика. Человек, писавший о купцах два столетия назад, как цветок пробился через асфальт и вырос.
- Хватает ли театру сегодня самоиронии?
- Её вообще нет. Современные антрепризы, например, представляют классические комедии. Но там ужасно слабые шутки. Это не ирония, а ржачный смех. Может быть, если театр немножко оттает, он впустит в себя чуть больше юмора, больше настоящей комедийности. Но я не ищу её специально. Ведь, например, и в фильмах Рязанова «Гараж», «Служебный роман» очень много иронии. Тонкой, легкой. А в театре, пожалуй, единственным человеком, который гениально писал для сцены, был Григорий Горин. Это и была настоящая ирония.
