У Александра Голобородько удивительная судьба. В три года он оказался на оккупированной территории, потом хотел стать лётчиком – не случилось, а вот в театральный взяли сразу. Ещё бы, высокий, красивый, а главное – талантливый.
Он служил в двух театрах, а придя в Театр Моссовета, остался здесь на 41 год. Зритель полюбил его сразу и, несмотря на сложную фамилию, в которой пять «о», запомнил. Кем только ни был за свою долгою актёрскую карьеру Александр Голобородько: Ричардом III, царём Фёдором, герцогом де Гишем, Алексеем Орловым, Мышлаевским, графом Глостером, но важной для себя считает роль Мити Карамазова.
В премьерном спектакле «Машенька» он сыграл Окаёмова. Его профессор растерян: строго расписанная, с чётким распорядком жизнь даёт трещину, и он не знает, как поступить. Переживает за сложившуюся ситуацию, но ещё больше – за то, что произошло намного раньше.
– Александр Александрович вы создали образ успешного, но очень одинокого человека. Долгие годы он живёт с болью в сердце. Мог бы озлобиться, но просто окаменел.
– Он действительно одинок, хотя на первый взгляд у него всё хорошо. Известный учёный, профессор, его уважают коллеги, любят студенты. Но это сейчас, а в прошлом он рано потерял жену, один воспитывал сына, и вдруг тот жениться – в их жизнь вторгается чужой человек. Окаёмов пытался объяснить сыну, что дело не в том, хорошая она или плохая, просто она ему не пара. Мы до сих пор говорим так своим детям, когда видим явное неравенство, но, к сожалению, к словам родителей не прислушиваются. В этой истории невестка увозит сына, он обрывает все связи с отцом, но самое страшное, что, когда сын умирает, об этом не сообщают отцу.
– Разве такое можно простить… а Окаёмов прощает невестку – устал держать обиду в сердце, или причина в другом?
– Всю жизнь он считал себя правым, обвинял невестку во всех своих несчастьях, но к нему неожиданно приезжает внучка, которую он никогда не видел. Её мать вышла вторично замуж, дочь ей мешает, и она отправляет её к деду. Внучка для него, как явление с другой планеты. Он встречает её настороженно, говорит: «Характер у неё, наверно, материнский». Но постепенно эта девочка сумела изменить не только отношение деда к себе, но и его взгляд на прошлое. Он начинает чувствовать вину: «Как я, профессор, интеллигент, умудрился испортить жизнь собственному сыну, как последний дикарь». Поэтому к невестке он уже относится по-другому.
– В дипломном спектакле вы тоже играли эту роль.
– Как говорил мой Эдмонд из «Короля Лира»: «Замкнулась цепь времён». Вот и у меня тоже она замкнулась.
Когда я заканчивал институт в Киеве, мне было двадцать с половиной, а герою – 70 лет. Я был весь в гриме: борода, усы, длинные, белые, народовольческие волосы. Сейчас Окаёмову по-прежнему – 70, а я уже на 17 лет его старше. Не помню, как я играл, помню только одну сцену, которую перенёс в новый спектакль. В самом конце он пишет письмо внучке, чтобы она вернулась к матери. У меня было такое актёрское приспособление: я, держа письмо двумя руками, протягивал его, но одной рукой вроде отдавал, а другой – удерживал. Я это делаю и сейчас, и мне приятно.
– В этом спектакле играет ваша внучка Маруся Колесникова.
– Сразу скажу, что её взяли в театр не по блату. Она прошла прослушивание. Вердикт был такой: «Мы бы взяли, но ставки нет». Мы с супругой подумали и решили – Светлана Иосифовна Шершнева ушла на разовые постановки, уступив своё место внучке.
– Вы начинали служить в театре в должности суфлёра?
– У меня были очень красивые родители. Отец из-за травмы не смог доучиться в институте и всю жизнь работал монтёром-электриком. Человек, бесконечно влюблённый в литературу, он писал книги. У меня сохранились две.
В колхозе, в котором председателем был мой дед, был небольшой зальчик, где проходили собрания. Комнатка пять на пять, невысокая сцена. Отец ставил там спектакли. У него была шляпа барсалино. Её ещё Ален Делон прославил в фильме, который так и назывался – «Барсалино». В спектаклях принимали участие моя мама, друзья отца и, конечно, он сам. Поскольку слова никто не учил, на сцене соорудили будочку, лампочку провели, отец посадил меня туда. Я учился в шестом классе, а по вечерам служил суфлёром. Отец текст знал, а остальным я помогал. Причём со всеми ремарками: «Стоит, сидит, уходит». Отец ещё и художник был хороший. Все декорации были выполнены по его рисункам.
– А кем работал отец во время оккупации?
– Они с мамой работали на мебельной фабрике. Немцы жили в нашем доме, а нас выселили в недостроенную часть дома. Мне было три года, я их сразу возненавидел, потому что они убили мою собаку. В 1943 году, как-то ночью я увидел, что отец с мамой закапывают во дворе вещи. На утро нас одели, нехитрые пожитки погрузили на тачку, и мы пошли к школе, где во дворе собралось много людей. Было два немца, несколько полицаев и нас погнали по дороге. Пока шли, над нами кружил немецкий самолёт-разведчик – как я потом узнал, делали фотосъёмку нашей колонны. Я долго не понимал, почему в Германию – пешком, погрузили бы в вагоны. Только повзрослев, понял, что это был показательный марш-бросок. Дескать, русские, спасаясь от наступления советских войск, идут в Германию. На четвёртый день мы увидели танки и начали скандировать: «Наши! Наши!» Немцы исчезли, полицаи разбежались, танки проехали мимо, а мы остались на дороге. Немного постояли и пошли обратно домой.
– На оккупированной территории вы были маленьким мальчиком, приходилось отмечать это в анкетах?
– Не имеет значения, сколько тебе лет. Был, значит обязан заполнить анкету. Я отмечал этот факт моей биографии вплоть до середины 1980-х.
– Если вы приобщились к театру ещё в школьном возрасте, почему не пошли сразу в театральный?
– Так я и пошёл, просто раньше, в седьмом классе, я хотел быть военным. Однако в лётное меня не взяли из-за зрения, и я, памятуя слова Гёте: «Не имея возможности быть королями, мы уходим в артисты и царствуем», – пошёл в театральный.
– Поступили сразу?
– Когда я решил поступать, о Москве даже не думал: для меня это было не достижимо – где-то на Марсе. Поступал в Киеве. Оказалось, что на русское отделение набирают раз в четыре года. Надо же, в каждом городе был русский театр, а они набирали русских артистов с такими перерывами... Я учился в русской школе, но украинский язык знал отлично – поступил с первого раза. Преподавание велось на украинском, мы даже в пьесах Горького играли на украинском, но в быту все говорили по-русски. Никто не запрещал.
– У вас разряд по конному спорту. В институте научились?
– Дед был председателем колхоза, были лошади, а поскольку это было рядом с городом, он сажал меня верхом, я и скакал. Это самая выдающаяся школа.
– Конечно, школа босоногого детства самая верная. А фехтование?
– Сценическое фехтование значилось в программе. У меня правильное телосложение: длинные руки, крепкие ноги, хорошая реакция. Педагог Григорий Яковлевич Элькис научил меня фехтовать с любым видом оружия: шпага, рапира, эспадрон. Уже на втором курсе я имел первый разряд. Элькис создал из нас фехтовальную команду. Мы ездили на соревнования. На спортивных был даже штыковой бой, а на всесоюзных в Ленинграде я выполнил норматив на мастера спорта, но нужно было победить 10 мастеров. Я закончил учёбу и уехал из Киева, так кандидатом в мастера и остался.
– В фильме «Последняя реликвия» это мастерство вам очень пригодилось.
– Поскольку я умел фехтовать, скакать на лошади и влюблённо смотреть на героиню, сыграл в этом фильме. Шучу! Вообще-то на пробы я попал случайно. В наш театр приехал художник из Эстонии. Перед отъездом он сказал: «Мы сейчас снимаем фильм о длинноволосых, приезжай на пробы». Я поехал в Таллин. Пробы были с Владимиром Баллоном. Мы фехтовали, как два профессионала. Претендентов было много, а взяли меня, на тот момент никому неизвестного артиста. Этот фильм сделал меня актёром кино. На утро я проснулся знаменитым!
Помню, снимаем сцену, стою я привязанный к дереву, и прямо на съёмочную площадку прибегает артистка: «Саша, телеграмма, у тебя дочка родилась».
До этой картины у меня было два фильма. Поскольку я жил в Крыму, а туда часто приезжали съёмочные группы, и иногда не приезжали утверждённые артисты, я снялся в фильмах «Туманность Андромеды» и «Нейтральные воды».
– После окончания института вы поступили на службу в Симферопольский театр. Сами его выбрали?
– Меня приглашали в разные театры, в том числе и в Киевский, но я хотел служить, во-первых, в русском, а во-вторых, именно в Симферопольском, потому что это было одно из старейших дел в России. У него богатая история. Основателем был московский купец Волков, который приехал в Крым в 1820-м на лечение. Он арендовал у Дворянского собрания помещение конюшен, устроил небольшой зал и стал знакомить публику с произведения Фонвизина, Сумарокова. Спустя 53 года помещение разобрали, построили новое с залом на 410 мест, а спустя ещё 38 лет его снова разобрали и возвели здание с фигурами Аполлона, Мельпомены. В фойе стояли бронзовые рыцари. В этот театр я пришёл и служил там 16 лет.
– В его истории есть трагическая страница. В годы оккупации там действовала подпольная группа «Сокол», состоящая из работников театра. За три дня до прихода советской армии по доносу предателя их расстреляли. После войны была написана пьеса «Они были актёрами». Вы играли в ней, а с самими подпольщиками встречались, может быть, кто-то остался в живых?
– Никого. Это была единственная группа, созданная в театре. О ней не знали даже те, кто работал в театре. Мы были первыми, кто рассказал об этом в постановке. Мы получили за спектакль Государственную премию.
– В этом театре у вас была интересная роль Ричарда III. Существует стереотип, что он был хромой, горбатый, уродливый. Каким был ваш Ричард?
– У моего героя была только хромота. Ричард был лучшим фехтовальщиком своего времени.
Мы как-то разговорились с основателем сценического фехтования Иваном Эдмундовичем Кохом, который сказал мне, что у Ричарда было несколько беспроигрышных приёмов с лёгким оружием – рапирой. Атака «Флеш» – прыжок вперед, переворот в воздухе, под рапиру, ты убиваешь противника и опускаешься на согнутые ноги. Я много раз пытался это повторить. Только один раз почти получилось. Ричард делал то, чего я молодой, крепкий, спортивный сделать не мог. О какой горбатости может идти речь.
Наш спектакль зрители смотрели, как увлекательный поединок. На сцене была площадка – плаха, от которой шли лестницы: прямо, по бокам и невидимая сзади. Мы поднимались по этой лестнице на площадку. Играли, сбегами вниз, обегали вокруг, снова поднимались – темп был неимоверный. Когда играли этот спектакль на гастролях в Москве, в Театре Моссовета, все плакали. 24 минуты были аплодисменты.
– В Малый театр приглашение вы получили на гастролях?
– Царёв пришёл на «Ричарда III». Первое, что он мне сказал, когда мы встретились: «Видел, как вы там лихо на сцене сражались. Сколько театров вас пригласило?» Услышав, что три, сказал: «Не соглашайтесь, идите в Малый». Я стал говорить, что я не один, жена Светлана Шершнева тоже актриса, и вообще на мне основной репертуар. Он выслушал и спросил: «К какому числу подготовить вам квартиру?» Я не хотел уезжать из Симферополя, где меня поливали, удобряли, холили, зритель был настроен весьма положительно.
– А вы знаете, что среди артистов, которыми гордится Симферопольский театр, наравне со Щепкиным, Царёвым, Раневской, есть и ваше имя – Александр Голобородько? Итак, вы в Малом. Среди ваших ролей – Эдмонд в «Короле Лире», Де Гиш в «Сирано де Бержерак». Вы служите 9 лет и вдруг уходите в Театр Моссовета…
– Когда мы были на гастролях в Москве, играли в Театре Моссовета (я, кстати, сидел в этой же гримёрной, где мы с вами сейчас разговариваем, но за другим столом), Хомский пригласил меня: «Приходите к нам».
Проходит время, Хомский в Доме Актёра в Мисхоре подошёл ко мне: «Саша, может быть, возобновим наш роман с театром?» Я удивился: «С какого перепугу я должен уйти из Малого театра», – а он предлагает мне роль, от которой в здравом уме никто бы не отказался – Митю Карамазова.
– Я видела вас в этой роли. Впечатление было такое, будто по сцене носился ураган.
– Это моё. На съёмки фильма «Кормелюк», в Киев, я взял книгу «Братья Карамазовы» и практически выучил всего Митю Карамазова, прочувствовал переломные моменты его судьбы, его переживания, беспокойства, неуёмность. Книга стала моим режиссёром.
Помню Виталий Соломин посмотрел спектакль и сказал: «Мне понравился ты. Какая у тебя спина!» Мой Митя был военный. Мне пригодилось это, когда я играл Рокоссовского. Меня взяли без проб, сразу вызвали в Чехословакию. Я – к режиссёру: «Как играть?» Озеров говорит: «Саша, ты на лошади сидишь? Спина прямая, локти прижаты, руки крепко сжимают уздцы -– и посматриваешь на всех чуть сверху. Орёл! Вот так и играй». Вот мой Рокоссовский этим и отличается от других маршалов.
– С Рокоссовским у вас интересно получилось. Вы сыграли его пять раз в течение 10 лет. Причём в первой картине он был маршалом, потом генерал-майором, генерал-лейтенантом, снова генерал-майором, и снова маршалом. Скажите, а война его сильно изменила?
– Не думаю. Он человек войны. Вообще все наши маршалы победы, как их называют – они люди войны. Сущность у них такая. Это то, чему нельзя научить. Что такое командир полка? Человек, который отвечает за всё: обучение, людей, технику, боеприпасы. Это чудовищно трудно. Ведь надо уметь это всё и при этом сохранить человеческий облик.
– Человеческий облик – это как раз про Рокоссовского. Мой отец в Великую Отечественную воевал под его началом, и маршал, не взирая на чин, хорошо относился к подчинённым, солдаты его боготворили.
– Он был прежде всего очень стойкий человек, такой рыцарь. Громадного роста, под два метра. В музее на Курской дуге висит его шинель. Я когда был там, попросил: «Дайте померить!» Я сам не маленького роста – 186 см. Надел, а шинель мне до пола, я в ней утонул.
– В спектакле «Царская охота» вы сыграли Алексея Орлова.
– Мне предложили ввестись на эту роль. Роль у меня получилась не сразу. Я играл ни два ни полтора, год понадобился, чтобы стать самим собой и играть так, как я чувствую.
Для меня Зорин особенный автор. Наше знакомство началось в Крыму. Мы со Светой, супружницей моей, играли «Варшавскую мелодию» отчаянно, красиво, и в Ялте к нам пришёл Зорин. Ему по душе была наша игра.
Потом я сыграл в нескольких его пьесах: кроме «Царской охоты» на сцене, была ещё «Царская охота» в кино, только там я был Григорием Орловым, а в театре были ещё роли в постановках «Цитата» и в «Римская комедия».
– Что за история случилась с «Белой Гвардией», которая превратилась в «Дни Турбиных»?
– Театр взял сочинение Минкова, либретто Рыбчинского «Белая гвардия» к постановке рок-оперы. Для меня в этой пьесе всё дорого. Я учился в Киеве. Первая гимназия, оперный театр – всё было рядом. Мы разучивали арии, в спектакль добавили булгаковский текст. Уже вышли на прогоны, и в это время кто-то донёс авторам, что театр портит оперу, самовольно добавляет текст. Авторы наложили запрет на постановку, а у нас уже готово оформление, пошиты костюмы, и до премьеры – 23 дня. Что делать? Хомский сказал: «Давайте поставим «Дни Турбиных». Мы репетировали с утра до ночи, взялись и сыграли, да как! Божественно! Помню на банкете в честь моего 70-летия, Павел Осипович сказал: «Саша, твой Мышлаевский – это маленький шедевр!» Мы долго играли, потом решили, что хватит – мы уже дедушки. Сейчас вот думаю, а что, пока все артисты живы, взять и сыграть «Белую гвардию» – в бой идут одни старики! Я очень любил этот спектакль. Мы все его любили.
– Но у вас же сейчас есть спектакль, где как раз в бой идут одни старики – «Соло для часов с боем». Я обратила внимание, что к вам возвращаются не только роли, но и спектакли. В Малом театре в «Короле Лире» вы сыграли Эдмонда, а в Театре Моссовета – графа Глостера. Какого это возвращаться в ту же пьесу, но в другой роли?
– Я в этом спектакле стал сам против себя, молодой – против пожилого. Какого это? Нормально. Странно было смотреть на артиста, который играл Эдмонда. У меня ещё были живы те ассоциации, моего Эдмонда, но для актёра это хорошая коллизия, замечательная. Это интересный опыт, и самое главное – редко кому из актёров удавалось дважды попасть в одну и ту же пьесу. Спектакль Малого театра снят на плёнку.
– А спектакль Театра Моссовета?
– Снят, но я не играл. Хомский на меня обиделся. Дело в том, что актёрское участие в спектаклях расписано на месяц вперёд. Я играл в очередь с Геннадием Коротковым. Я отыграл спектакль, следующий играет он. Тут мне звонят и говорят, что будут снимать спектакль на плёнку и что играть должен я. Я возмутился: «Как такое возможно? Не моя очередь. Что, я должен прийти и сказать: «Посторонись, ты тут лишний»? Если даже вы его уговорите, я всё равно в этом участвовать отказываюсь!»
– Сейчас у вас в активе три спектакля: «Идиот», «Соло для часов с боем», «Машенька». Что-то новое репетируете?
– Нет, возраст у меня уже преклонный, здоровье не очень. Думаю, может, уже и хватит. Стоит ли начинать какую-то новую работу?..
– А сможете остановиться?
– Если четно, плохо представляю себе, что я буду делать без театра… Но человек я счастливый: у меня есть дело, которым я занимаюсь уже десять лет, – мастерская в институте Иосифа Кобзона. Я веду её вместе с дочерью Оксаной Колесниковой. В 77 лет стал самым «молодым» профессором.
– Когда вы почувствовали, что пришло время передавать опыт молодым?
– Сначала я два года подряд возглавлял ГЭК, потом дочь стала преподавать, а после у меня появилась мастерская. Сейчас у нас уже третий набор. Причем все специальности есть, даже цирк. Институт развивается. У нас очень сильный ректор – Томилин Дмитрий Валентинович.
– При наборе как угадать будущего артиста и главное – как не ошибиться?
– Ну, так это же сразу видно. Я уже при первой встрече могу определить. Почти у всех людей есть данные, их только надо уметь развить.
– Как педагог скажите, почему молодых артистов дальше пятого ряда не слышно?
– Желание, страсть должны быть, тогда будет слышно, а они на сцене шепчут, ничего не разобрать. Вообще речь — это бич нашего времени. Я ненавижу микрофоны на сцене. Объясняют их наличие тем, что хотят, чтобы было слышны самые тонкие чувства. Какие там чувства! Как можно сыграть Ричарда с микрофоном, когда он говорит перед битвой: «Не чувствую я бодрости того веселья духа, которая присуща мне всегда».
– В беседе с Хомским я однажды спросила: «У Театра Моссовета есть лицо?» Он ответил: «Лицо есть, но у него много выражений». Вы проработали в театре 41 год, 10 лет как нет Павла Осиповича. Как бы вы ответили на этот вопрос: «У Театра Моссовета есть лицо?»
– Лицо есть. Оно молодое. Красивая, талантливая группа артистов, которые с удовольствием делают своё дело и кайфуют от этого.
Он служил в двух театрах, а придя в Театр Моссовета, остался здесь на 41 год. Зритель полюбил его сразу и, несмотря на сложную фамилию, в которой пять «о», запомнил. Кем только ни был за свою долгою актёрскую карьеру Александр Голобородько: Ричардом III, царём Фёдором, герцогом де Гишем, Алексеем Орловым, Мышлаевским, графом Глостером, но важной для себя считает роль Мити Карамазова.
В премьерном спектакле «Машенька» он сыграл Окаёмова. Его профессор растерян: строго расписанная, с чётким распорядком жизнь даёт трещину, и он не знает, как поступить. Переживает за сложившуюся ситуацию, но ещё больше – за то, что произошло намного раньше.
– Александр Александрович вы создали образ успешного, но очень одинокого человека. Долгие годы он живёт с болью в сердце. Мог бы озлобиться, но просто окаменел.
– Он действительно одинок, хотя на первый взгляд у него всё хорошо. Известный учёный, профессор, его уважают коллеги, любят студенты. Но это сейчас, а в прошлом он рано потерял жену, один воспитывал сына, и вдруг тот жениться – в их жизнь вторгается чужой человек. Окаёмов пытался объяснить сыну, что дело не в том, хорошая она или плохая, просто она ему не пара. Мы до сих пор говорим так своим детям, когда видим явное неравенство, но, к сожалению, к словам родителей не прислушиваются. В этой истории невестка увозит сына, он обрывает все связи с отцом, но самое страшное, что, когда сын умирает, об этом не сообщают отцу.
– Разве такое можно простить… а Окаёмов прощает невестку – устал держать обиду в сердце, или причина в другом?
– Всю жизнь он считал себя правым, обвинял невестку во всех своих несчастьях, но к нему неожиданно приезжает внучка, которую он никогда не видел. Её мать вышла вторично замуж, дочь ей мешает, и она отправляет её к деду. Внучка для него, как явление с другой планеты. Он встречает её настороженно, говорит: «Характер у неё, наверно, материнский». Но постепенно эта девочка сумела изменить не только отношение деда к себе, но и его взгляд на прошлое. Он начинает чувствовать вину: «Как я, профессор, интеллигент, умудрился испортить жизнь собственному сыну, как последний дикарь». Поэтому к невестке он уже относится по-другому.
– В дипломном спектакле вы тоже играли эту роль.
– Как говорил мой Эдмонд из «Короля Лира»: «Замкнулась цепь времён». Вот и у меня тоже она замкнулась.
Когда я заканчивал институт в Киеве, мне было двадцать с половиной, а герою – 70 лет. Я был весь в гриме: борода, усы, длинные, белые, народовольческие волосы. Сейчас Окаёмову по-прежнему – 70, а я уже на 17 лет его старше. Не помню, как я играл, помню только одну сцену, которую перенёс в новый спектакль. В самом конце он пишет письмо внучке, чтобы она вернулась к матери. У меня было такое актёрское приспособление: я, держа письмо двумя руками, протягивал его, но одной рукой вроде отдавал, а другой – удерживал. Я это делаю и сейчас, и мне приятно.
– В этом спектакле играет ваша внучка Маруся Колесникова.
– Сразу скажу, что её взяли в театр не по блату. Она прошла прослушивание. Вердикт был такой: «Мы бы взяли, но ставки нет». Мы с супругой подумали и решили – Светлана Иосифовна Шершнева ушла на разовые постановки, уступив своё место внучке.
– Вы начинали служить в театре в должности суфлёра?
– У меня были очень красивые родители. Отец из-за травмы не смог доучиться в институте и всю жизнь работал монтёром-электриком. Человек, бесконечно влюблённый в литературу, он писал книги. У меня сохранились две.
В колхозе, в котором председателем был мой дед, был небольшой зальчик, где проходили собрания. Комнатка пять на пять, невысокая сцена. Отец ставил там спектакли. У него была шляпа барсалино. Её ещё Ален Делон прославил в фильме, который так и назывался – «Барсалино». В спектаклях принимали участие моя мама, друзья отца и, конечно, он сам. Поскольку слова никто не учил, на сцене соорудили будочку, лампочку провели, отец посадил меня туда. Я учился в шестом классе, а по вечерам служил суфлёром. Отец текст знал, а остальным я помогал. Причём со всеми ремарками: «Стоит, сидит, уходит». Отец ещё и художник был хороший. Все декорации были выполнены по его рисункам.
– А кем работал отец во время оккупации?
– Они с мамой работали на мебельной фабрике. Немцы жили в нашем доме, а нас выселили в недостроенную часть дома. Мне было три года, я их сразу возненавидел, потому что они убили мою собаку. В 1943 году, как-то ночью я увидел, что отец с мамой закапывают во дворе вещи. На утро нас одели, нехитрые пожитки погрузили на тачку, и мы пошли к школе, где во дворе собралось много людей. Было два немца, несколько полицаев и нас погнали по дороге. Пока шли, над нами кружил немецкий самолёт-разведчик – как я потом узнал, делали фотосъёмку нашей колонны. Я долго не понимал, почему в Германию – пешком, погрузили бы в вагоны. Только повзрослев, понял, что это был показательный марш-бросок. Дескать, русские, спасаясь от наступления советских войск, идут в Германию. На четвёртый день мы увидели танки и начали скандировать: «Наши! Наши!» Немцы исчезли, полицаи разбежались, танки проехали мимо, а мы остались на дороге. Немного постояли и пошли обратно домой.
– На оккупированной территории вы были маленьким мальчиком, приходилось отмечать это в анкетах?
– Не имеет значения, сколько тебе лет. Был, значит обязан заполнить анкету. Я отмечал этот факт моей биографии вплоть до середины 1980-х.
– Если вы приобщились к театру ещё в школьном возрасте, почему не пошли сразу в театральный?
– Так я и пошёл, просто раньше, в седьмом классе, я хотел быть военным. Однако в лётное меня не взяли из-за зрения, и я, памятуя слова Гёте: «Не имея возможности быть королями, мы уходим в артисты и царствуем», – пошёл в театральный.
– Поступили сразу?
– Когда я решил поступать, о Москве даже не думал: для меня это было не достижимо – где-то на Марсе. Поступал в Киеве. Оказалось, что на русское отделение набирают раз в четыре года. Надо же, в каждом городе был русский театр, а они набирали русских артистов с такими перерывами... Я учился в русской школе, но украинский язык знал отлично – поступил с первого раза. Преподавание велось на украинском, мы даже в пьесах Горького играли на украинском, но в быту все говорили по-русски. Никто не запрещал.
– У вас разряд по конному спорту. В институте научились?
– Дед был председателем колхоза, были лошади, а поскольку это было рядом с городом, он сажал меня верхом, я и скакал. Это самая выдающаяся школа.
– Конечно, школа босоногого детства самая верная. А фехтование?
– Сценическое фехтование значилось в программе. У меня правильное телосложение: длинные руки, крепкие ноги, хорошая реакция. Педагог Григорий Яковлевич Элькис научил меня фехтовать с любым видом оружия: шпага, рапира, эспадрон. Уже на втором курсе я имел первый разряд. Элькис создал из нас фехтовальную команду. Мы ездили на соревнования. На спортивных был даже штыковой бой, а на всесоюзных в Ленинграде я выполнил норматив на мастера спорта, но нужно было победить 10 мастеров. Я закончил учёбу и уехал из Киева, так кандидатом в мастера и остался.
– В фильме «Последняя реликвия» это мастерство вам очень пригодилось.
– Поскольку я умел фехтовать, скакать на лошади и влюблённо смотреть на героиню, сыграл в этом фильме. Шучу! Вообще-то на пробы я попал случайно. В наш театр приехал художник из Эстонии. Перед отъездом он сказал: «Мы сейчас снимаем фильм о длинноволосых, приезжай на пробы». Я поехал в Таллин. Пробы были с Владимиром Баллоном. Мы фехтовали, как два профессионала. Претендентов было много, а взяли меня, на тот момент никому неизвестного артиста. Этот фильм сделал меня актёром кино. На утро я проснулся знаменитым!
Помню, снимаем сцену, стою я привязанный к дереву, и прямо на съёмочную площадку прибегает артистка: «Саша, телеграмма, у тебя дочка родилась».
До этой картины у меня было два фильма. Поскольку я жил в Крыму, а туда часто приезжали съёмочные группы, и иногда не приезжали утверждённые артисты, я снялся в фильмах «Туманность Андромеды» и «Нейтральные воды».
– После окончания института вы поступили на службу в Симферопольский театр. Сами его выбрали?
– Меня приглашали в разные театры, в том числе и в Киевский, но я хотел служить, во-первых, в русском, а во-вторых, именно в Симферопольском, потому что это было одно из старейших дел в России. У него богатая история. Основателем был московский купец Волков, который приехал в Крым в 1820-м на лечение. Он арендовал у Дворянского собрания помещение конюшен, устроил небольшой зал и стал знакомить публику с произведения Фонвизина, Сумарокова. Спустя 53 года помещение разобрали, построили новое с залом на 410 мест, а спустя ещё 38 лет его снова разобрали и возвели здание с фигурами Аполлона, Мельпомены. В фойе стояли бронзовые рыцари. В этот театр я пришёл и служил там 16 лет.
– В его истории есть трагическая страница. В годы оккупации там действовала подпольная группа «Сокол», состоящая из работников театра. За три дня до прихода советской армии по доносу предателя их расстреляли. После войны была написана пьеса «Они были актёрами». Вы играли в ней, а с самими подпольщиками встречались, может быть, кто-то остался в живых?
– Никого. Это была единственная группа, созданная в театре. О ней не знали даже те, кто работал в театре. Мы были первыми, кто рассказал об этом в постановке. Мы получили за спектакль Государственную премию.
– В этом театре у вас была интересная роль Ричарда III. Существует стереотип, что он был хромой, горбатый, уродливый. Каким был ваш Ричард?
– У моего героя была только хромота. Ричард был лучшим фехтовальщиком своего времени.
Мы как-то разговорились с основателем сценического фехтования Иваном Эдмундовичем Кохом, который сказал мне, что у Ричарда было несколько беспроигрышных приёмов с лёгким оружием – рапирой. Атака «Флеш» – прыжок вперед, переворот в воздухе, под рапиру, ты убиваешь противника и опускаешься на согнутые ноги. Я много раз пытался это повторить. Только один раз почти получилось. Ричард делал то, чего я молодой, крепкий, спортивный сделать не мог. О какой горбатости может идти речь.
Наш спектакль зрители смотрели, как увлекательный поединок. На сцене была площадка – плаха, от которой шли лестницы: прямо, по бокам и невидимая сзади. Мы поднимались по этой лестнице на площадку. Играли, сбегами вниз, обегали вокруг, снова поднимались – темп был неимоверный. Когда играли этот спектакль на гастролях в Москве, в Театре Моссовета, все плакали. 24 минуты были аплодисменты.
– В Малый театр приглашение вы получили на гастролях?
– Царёв пришёл на «Ричарда III». Первое, что он мне сказал, когда мы встретились: «Видел, как вы там лихо на сцене сражались. Сколько театров вас пригласило?» Услышав, что три, сказал: «Не соглашайтесь, идите в Малый». Я стал говорить, что я не один, жена Светлана Шершнева тоже актриса, и вообще на мне основной репертуар. Он выслушал и спросил: «К какому числу подготовить вам квартиру?» Я не хотел уезжать из Симферополя, где меня поливали, удобряли, холили, зритель был настроен весьма положительно.
– А вы знаете, что среди артистов, которыми гордится Симферопольский театр, наравне со Щепкиным, Царёвым, Раневской, есть и ваше имя – Александр Голобородько? Итак, вы в Малом. Среди ваших ролей – Эдмонд в «Короле Лире», Де Гиш в «Сирано де Бержерак». Вы служите 9 лет и вдруг уходите в Театр Моссовета…
– Когда мы были на гастролях в Москве, играли в Театре Моссовета (я, кстати, сидел в этой же гримёрной, где мы с вами сейчас разговариваем, но за другим столом), Хомский пригласил меня: «Приходите к нам».
Проходит время, Хомский в Доме Актёра в Мисхоре подошёл ко мне: «Саша, может быть, возобновим наш роман с театром?» Я удивился: «С какого перепугу я должен уйти из Малого театра», – а он предлагает мне роль, от которой в здравом уме никто бы не отказался – Митю Карамазова.
– Я видела вас в этой роли. Впечатление было такое, будто по сцене носился ураган.
– Это моё. На съёмки фильма «Кормелюк», в Киев, я взял книгу «Братья Карамазовы» и практически выучил всего Митю Карамазова, прочувствовал переломные моменты его судьбы, его переживания, беспокойства, неуёмность. Книга стала моим режиссёром.
Помню Виталий Соломин посмотрел спектакль и сказал: «Мне понравился ты. Какая у тебя спина!» Мой Митя был военный. Мне пригодилось это, когда я играл Рокоссовского. Меня взяли без проб, сразу вызвали в Чехословакию. Я – к режиссёру: «Как играть?» Озеров говорит: «Саша, ты на лошади сидишь? Спина прямая, локти прижаты, руки крепко сжимают уздцы -– и посматриваешь на всех чуть сверху. Орёл! Вот так и играй». Вот мой Рокоссовский этим и отличается от других маршалов.
– С Рокоссовским у вас интересно получилось. Вы сыграли его пять раз в течение 10 лет. Причём в первой картине он был маршалом, потом генерал-майором, генерал-лейтенантом, снова генерал-майором, и снова маршалом. Скажите, а война его сильно изменила?
– Не думаю. Он человек войны. Вообще все наши маршалы победы, как их называют – они люди войны. Сущность у них такая. Это то, чему нельзя научить. Что такое командир полка? Человек, который отвечает за всё: обучение, людей, технику, боеприпасы. Это чудовищно трудно. Ведь надо уметь это всё и при этом сохранить человеческий облик.
– Человеческий облик – это как раз про Рокоссовского. Мой отец в Великую Отечественную воевал под его началом, и маршал, не взирая на чин, хорошо относился к подчинённым, солдаты его боготворили.
– Он был прежде всего очень стойкий человек, такой рыцарь. Громадного роста, под два метра. В музее на Курской дуге висит его шинель. Я когда был там, попросил: «Дайте померить!» Я сам не маленького роста – 186 см. Надел, а шинель мне до пола, я в ней утонул.
– В спектакле «Царская охота» вы сыграли Алексея Орлова.
– Мне предложили ввестись на эту роль. Роль у меня получилась не сразу. Я играл ни два ни полтора, год понадобился, чтобы стать самим собой и играть так, как я чувствую.
Для меня Зорин особенный автор. Наше знакомство началось в Крыму. Мы со Светой, супружницей моей, играли «Варшавскую мелодию» отчаянно, красиво, и в Ялте к нам пришёл Зорин. Ему по душе была наша игра.
Потом я сыграл в нескольких его пьесах: кроме «Царской охоты» на сцене, была ещё «Царская охота» в кино, только там я был Григорием Орловым, а в театре были ещё роли в постановках «Цитата» и в «Римская комедия».
– Что за история случилась с «Белой Гвардией», которая превратилась в «Дни Турбиных»?
– Театр взял сочинение Минкова, либретто Рыбчинского «Белая гвардия» к постановке рок-оперы. Для меня в этой пьесе всё дорого. Я учился в Киеве. Первая гимназия, оперный театр – всё было рядом. Мы разучивали арии, в спектакль добавили булгаковский текст. Уже вышли на прогоны, и в это время кто-то донёс авторам, что театр портит оперу, самовольно добавляет текст. Авторы наложили запрет на постановку, а у нас уже готово оформление, пошиты костюмы, и до премьеры – 23 дня. Что делать? Хомский сказал: «Давайте поставим «Дни Турбиных». Мы репетировали с утра до ночи, взялись и сыграли, да как! Божественно! Помню на банкете в честь моего 70-летия, Павел Осипович сказал: «Саша, твой Мышлаевский – это маленький шедевр!» Мы долго играли, потом решили, что хватит – мы уже дедушки. Сейчас вот думаю, а что, пока все артисты живы, взять и сыграть «Белую гвардию» – в бой идут одни старики! Я очень любил этот спектакль. Мы все его любили.
– Но у вас же сейчас есть спектакль, где как раз в бой идут одни старики – «Соло для часов с боем». Я обратила внимание, что к вам возвращаются не только роли, но и спектакли. В Малом театре в «Короле Лире» вы сыграли Эдмонда, а в Театре Моссовета – графа Глостера. Какого это возвращаться в ту же пьесу, но в другой роли?
– Я в этом спектакле стал сам против себя, молодой – против пожилого. Какого это? Нормально. Странно было смотреть на артиста, который играл Эдмонда. У меня ещё были живы те ассоциации, моего Эдмонда, но для актёра это хорошая коллизия, замечательная. Это интересный опыт, и самое главное – редко кому из актёров удавалось дважды попасть в одну и ту же пьесу. Спектакль Малого театра снят на плёнку.
– А спектакль Театра Моссовета?
– Снят, но я не играл. Хомский на меня обиделся. Дело в том, что актёрское участие в спектаклях расписано на месяц вперёд. Я играл в очередь с Геннадием Коротковым. Я отыграл спектакль, следующий играет он. Тут мне звонят и говорят, что будут снимать спектакль на плёнку и что играть должен я. Я возмутился: «Как такое возможно? Не моя очередь. Что, я должен прийти и сказать: «Посторонись, ты тут лишний»? Если даже вы его уговорите, я всё равно в этом участвовать отказываюсь!»
– Сейчас у вас в активе три спектакля: «Идиот», «Соло для часов с боем», «Машенька». Что-то новое репетируете?
– Нет, возраст у меня уже преклонный, здоровье не очень. Думаю, может, уже и хватит. Стоит ли начинать какую-то новую работу?..
– А сможете остановиться?
– Если четно, плохо представляю себе, что я буду делать без театра… Но человек я счастливый: у меня есть дело, которым я занимаюсь уже десять лет, – мастерская в институте Иосифа Кобзона. Я веду её вместе с дочерью Оксаной Колесниковой. В 77 лет стал самым «молодым» профессором.
– Когда вы почувствовали, что пришло время передавать опыт молодым?
– Сначала я два года подряд возглавлял ГЭК, потом дочь стала преподавать, а после у меня появилась мастерская. Сейчас у нас уже третий набор. Причем все специальности есть, даже цирк. Институт развивается. У нас очень сильный ректор – Томилин Дмитрий Валентинович.
– При наборе как угадать будущего артиста и главное – как не ошибиться?
– Ну, так это же сразу видно. Я уже при первой встрече могу определить. Почти у всех людей есть данные, их только надо уметь развить.
– Как педагог скажите, почему молодых артистов дальше пятого ряда не слышно?
– Желание, страсть должны быть, тогда будет слышно, а они на сцене шепчут, ничего не разобрать. Вообще речь — это бич нашего времени. Я ненавижу микрофоны на сцене. Объясняют их наличие тем, что хотят, чтобы было слышны самые тонкие чувства. Какие там чувства! Как можно сыграть Ричарда с микрофоном, когда он говорит перед битвой: «Не чувствую я бодрости того веселья духа, которая присуща мне всегда».
– В беседе с Хомским я однажды спросила: «У Театра Моссовета есть лицо?» Он ответил: «Лицо есть, но у него много выражений». Вы проработали в театре 41 год, 10 лет как нет Павла Осиповича. Как бы вы ответили на этот вопрос: «У Театра Моссовета есть лицо?»
– Лицо есть. Оно молодое. Красивая, талантливая группа артистов, которые с удовольствием делают своё дело и кайфуют от этого.
