Звездный портретист Валерий Плотников создавал фотошедевры, ставшие классикой российского искусства. Он снимал Владимира Высоцкого, Юрия Любимова, Марка Захарова, Иннокентия Смоктуновского и многих других выдающихся деятелей культуры. В память о Валерии Федоровиче «Театрал» вновь публикует интервью, которое мастер дал нам несколько лет назад.
– Валерий Федорович, вас наверняка спрашивают, в чем секрет вашего успеха. Что вы отвечаете?
– Я говорю, что секрет моего успеха в том, что я снимаю от сердца, не от камеры, не от объектива.
– Что вы имеете в виду?
– Все мои герои мне симпатичны. Мало того, этих людей я знаю и знал достаточно хорошо и долго. Мой третий фотоальбом, всего их у меня выпущено десять, полностью посвящен Владимиру Высоцкому. Шестой – целиком об Иннокентии Смоктуновском. Восьмой посвящен Малому драматическому театру и Льву Додину. Я снимаю своих любимых и, безусловно, интересных и необходимых в этой жизни людей. Молодежь меня спрашивает: «Вы с телевизора снимали Высоцкого?» Отвечаю: «Нет, дети, в жизни». По смущенному взгляду я понимаю, что в их представлении нереально было снимать Высоцкого при жизни. Он для них где-то там, в глубине веков.
– Что самое главное вы обычно говорите фотографам на своих мастер-классах?
– Откровенно говоря, молодым фотографам мне нечего сказать, потому что в какой-то степени я им сочувствую. На мой взгляд, им некого и нечего снимать. Я всю свою жизнь снимал совершенно замечательных, неповторимых людей…
– Вы говорите, что в фотографии вам помогало художественное образование…
– Да, живопись подсказывала мне композицию и правильность света. Я, например, иногда смотрю на фотографии больших, не побоюсь этого слова, великих фотографов и вижу, что они неправильно выставляют свет при съемке портрета. И, прямо скажем, язвительно думаю: «Смотри, великий фотограф, а свет ставит неправильно!»
– Вы сразу стали работать со светом, когда начали снимать?
– Вообще в фотографию я попал из-за Сережи Соловьева и начал заниматься ею вплотную. Мне нужно было поступать на операторский факультет ВГИКа. Чтобы попасть на экзамен, необходимо было пройти так называемый отбор, прислать свои фотографии. И уже по фотографиям приемная комиссия допускала или не допускала до экзаменов. Я занялся фотографией, чтобы меня допустили до экзаменов во ВГИК.
Хорошо помню, что меня подвигло заниматься именно портретной фотографией. Я воспитан городом на Неве. Так замечательно случилось, что я жил и сейчас живу в районе Невского проспекта. У моего подъезда на Малой Садовой, это улица, которая примыкает к Невскому, стоит памятник неизвестному фотографу! Но я сейчас не об этом. Прогуливаясь по Невскому много лет назад, я встречал Довлатова, Аксенова, Бродского. В школе со мной за одной партой сидел Миша Шемякин. Олег Григорьев учился со мной в классе, Наташа Абдуллаева, Ася Векслер. Все эти люди очень вдохновляли меня.
– Как вы взаимодействуете со своими героями во время съемки? Есть у вас какие-то принципы общения с моделями?
– Принципами это не назовешь. Самое трудное в моей съемке – это посыл моему персонажу, который отнимает очень много энергии, сил. Мне нужно добиться от него того, что я вижу в изображении. Кстати, чем прекрасен был Иннокентий Михайлович? Он меня настолько чувствовал, что с ним работать было одно удовольствие! Зачастую думают, что актеры, люди, связанные с искусством, не должны стесняться камеры и легко идут на контакт. Не всегда так. Самое сложное для меня в съемке – это убедить в правильности моего посыла и в том, чтобы персонаж сделал то, что мне нужно.
– Что вы для этого делаете, как вы убеждаете?
– В том-то и дело, что это непереводимая не то чтобы игра, а мое убеждение, я посылаю ему импульс. Может быть, в какой-то степени это и в словах. Если человек мне не знаком (сейчас это практически уже нереально), я встречаюсь с ним заранее, многое оговариваю, пытаюсь найти одежду, подходящую мне для кадра, антураж, пейзаж. Я точно знаю, что мой посыл буден важен, он станет внутренней помощью и для персонажа, которого я снимаю.
– Когда вы приходите на съемку, то уже представляете, как будет выглядеть конечный кадр?
– Не всегда, у меня не все так идеально. Я знаю, что хотел бы вытащить из человека. В свое время Высоцкий играл Гамлета, я не считал, что это великий спектакль, но понимал, что его нужно, по крайней мере, снять. И договорился с Высоцким. Мы остались в театре после спектакля, с нами находились еще осветители, костюмеры, реквизиторы. Были потрясающие фактуры сценографа Давида Боровского. Я посмотрел на огромный шишак меча и подумал: интересно, это же можно его так спроецировать, чтобы Володя пел в меч, как в микрофон. И вот он поет на моем снимке. Володя по-настоящему минут 15–20 пел просто в этот меч. Что самое интересное, потом мне неоднократно звонили из редакций и говорили: «Валера, нам нужна фотография, где Высоцкий поет в микрофон»…
– Вы говорите, что самое главное в портрете для вас – это взгляд…
– Наверно, для этого и надо быть Плотниковым. Это взгляд портретируемого на тебя и твой взгляд на лицо персонажа.
– Хороший снимок – это какой?
– У меня есть несколько фотографий, которыми я горжусь, потому что они не требуют подписи. Когда фотография просто сама по себе, не нужно к ней прикладывать фамилию автора.
Есть история, когда я взял псевдоним Петербуржский. Честно скажу, ко мне по-разному относились коллеги по фотоцеху. Во-первых, они считали, что Плотников хорошо устроился, снимает актеров, знаменитых людей, это публикует, а им приходится мыкаться, снимать пуск домны или сбор урожая. В этой газете завотделом иллюстрации, от которого все зависело, как-то на планерке сказал: «Что вы все носитесь с Плотниковым?! Вот сейчас появился фотограф Петербуржский, не хуже вашего Плотникова снимает!» Тогда я понял, что такое магия фамилии – это дорогого стоит.
– Вы снимаете сейчас на пленку или на «цифру»?
– Я снимаю на «цифру». До недавнего времени снимал и думал: «Как же так? Я вижу плохо, а все резко. Все-таки мастерство не пропьешь. Видимо, я интуитивно навожу на резкость». Потом выяснилось, что в современных камерах автофокус. Меня в свое время часто спрашивали, как я отношусь к «цифре». Я, кстати, к «цифре» никак не отношусь. Единственное, что она делает – развращает фотографа. Когда ты можешь сделать 1000 кадров и не задумываешься над тем, что каждый кадр должен быть каким-то образом построен. Это ее основной для меня недостаток. Человек работает безответственно. Когда у тебя 36 кадров, да еще эту пленку надо потом проявить, напечатать, конечно, задача сложнее.
– Как вы считаете, возможно ли хорошую фотографию сделать на телефон, на недорогую технику?
– Это абсолютно реально. Мало того, особенно сейчас в современном прекрасном лучезарном мире можно снять и на телефон, и на «мыльницу», и на все что угодно. Надо только оказаться в нужном месте. Я видел такие снимки. До сих пор не могу поверить, что это было снято на «мыльницу».
– Вас упрекают в том, что вы снимаете знаменитостей. А может ли вас заинтересовать простой человек?
– Вот человек, которого я встретил на Невском. Он просто шел, такой замечательный, с этим прекрасным лицом.
– Вы его заманили в мастерскую?
– Да, потому что мне нужен был студийный свет. Он дает возможность снимать в движении.
– Что вы знаете об этом человеке?
– Ничего. Знаю, что он служил на флоте.
– И много у вас таких снимков незнакомых?
– Нет, немного.
– Вы считаете, сколько сделали фотографий?
– Не считаю. Я понимаю, что считать бессмысленно.
– Когда вы поняли, что хотите снимать именно людей?
– С самого начала.
– Вы больше любите цветные или черно-белые снимки?
– Дело в том, что моя камера позволяет снимать черно-белые и цветные почти одномоментно. Поэтому я снимаю, меняя только адаптеры. Альбом Высоцкого и альбом Смоктуновского у меня черно-белые, потому что в черно-белых фотографиях есть историческая точность, поскольку в них нет ничего отвлекающего.
– Какому театру или режиссеру вы уделили больше всего внимания?
– Конечно, больше всего Юрию Петровичу Любимову. Еще Льву Додину и Марку Захарову.
– Вы говорите, что снимаете своих героев один-два раза, и этого вам достаточно…
– По большей части это так. То, что я хотел сказать, я сказал. Но бывает по-разному. Верочку Глаголеву и Наташу Гундареву и некоторых других я снимал много раз.
– Как вы считаете, должен ли фотограф быть тонким психологом?
– Я не знаю, какой я психолог. Просто я умею общаться с людьми. Вижу их и чувствую. У Володи Высоцкого, прямо скажем, характер был достаточно сложный, но мне удавалось с ним договариваться.
– Бывало ли так, что не случалось коннекта, что вы не поняли человека, а он вас…
– Как-то ко мне обратился помощник Людмилы Зыкиной, ссылаясь на ее авторитет: «Она хочет, чтобы вы ее сняли!» Я говорю: «Я с удовольствием, но только скажите, что мне не подходят ее театральные костюмы». Варианты кустодиевского костюма не годятся. И как пример предложил образы художников Малявина или Фешина. То есть нужен был нормальный, свободный костюм. И чтобы халы не было на голове. Здесь я, наверное, был не прав. В общем, ответа не последовало. Но я так понимаю, что этот человек даже не смог ей этого выговорить, а просто сказал, что Плотников занят.
Была неловкая ситуация с Гурченко. Меня попросила ее снять Ирочка Купченко. Тогда считалось, если тебя снял Плотников, значит, все сложилось, ты вышел в люди. А я, если не чувствую человека, знаю, что у меня не получится. Поскольку попросила Купченко, я согласился, приехал к Гурченко, сделал несколько кадров и понял, что все не то. И лицом, видимо, «прожестикулировал» свое отношение к ней. А через какое-то время ко мне обратилась редакция с просьбой сделать съемку с Гурченко. И кто-то в этой редакции решил ее обрадовать и сказал: «Вас Плотников будет снимать!». На что Люся ответила: «Он не будет меня снимать. Он меня не любит». И мне как-то стало нехорошо от того, что она это почувствовала…
– За кем из современных фотографов вы следите?
– Я общаюсь не по цеховому признаку. У нас сейчас в стране есть несколько действительно потрясающих, сильных, настоящих фотографов. Даже, не побоюсь этого слова, мирового уровня. Имен называть не стану. А вот только им снимать некого.
– Почему?
– Люди не могут не мельчать. Я видел, как уходят мои знаменитые герои. Я не знаю сейчас людей уровня Рихтера, Любимова, Гранина… Кого снимать? Я сниму. Пожалуйста. Но их нет…
– С кем у вас была одна из недавних съемок?
– Одна из недавних съемок у меня была легендарная. Я планировал снять «парафраз» портрета Аллы Демидовой 50 лет спустя. Перебирая свой архив, заметил, что моя первая фотография Демидовой сделана 50 лет тому назад, я снял Аллу в роли Гертруды в «Гамлете» Театра на Таганке. Я ей предложил отметить этот юбилей и устроить съемку. Но не получилось, надо было по-настоящему готовиться. Предложил Алле пригласить визажиста, сделать прическу. Она сказала, что все сделает сама.
– Какой вы ее видели на этой съемке?
– Откровенно говоря, хотел показать прожитые 50 лет. На первом снимке был 1972 год, а сейчас 2022-й. Я думал, может быть, идея сама найдется, нащупается непосредственно во время съемки, но не получилось. Зато юбилей мы все равно отметили!
– Валерий Федорович, вас наверняка спрашивают, в чем секрет вашего успеха. Что вы отвечаете?
– Я говорю, что секрет моего успеха в том, что я снимаю от сердца, не от камеры, не от объектива.
– Что вы имеете в виду?
– Все мои герои мне симпатичны. Мало того, этих людей я знаю и знал достаточно хорошо и долго. Мой третий фотоальбом, всего их у меня выпущено десять, полностью посвящен Владимиру Высоцкому. Шестой – целиком об Иннокентии Смоктуновском. Восьмой посвящен Малому драматическому театру и Льву Додину. Я снимаю своих любимых и, безусловно, интересных и необходимых в этой жизни людей. Молодежь меня спрашивает: «Вы с телевизора снимали Высоцкого?» Отвечаю: «Нет, дети, в жизни». По смущенному взгляду я понимаю, что в их представлении нереально было снимать Высоцкого при жизни. Он для них где-то там, в глубине веков.
– Что самое главное вы обычно говорите фотографам на своих мастер-классах?
– Откровенно говоря, молодым фотографам мне нечего сказать, потому что в какой-то степени я им сочувствую. На мой взгляд, им некого и нечего снимать. Я всю свою жизнь снимал совершенно замечательных, неповторимых людей…
– Вы говорите, что в фотографии вам помогало художественное образование…– Да, живопись подсказывала мне композицию и правильность света. Я, например, иногда смотрю на фотографии больших, не побоюсь этого слова, великих фотографов и вижу, что они неправильно выставляют свет при съемке портрета. И, прямо скажем, язвительно думаю: «Смотри, великий фотограф, а свет ставит неправильно!»
– Вы сразу стали работать со светом, когда начали снимать?
– Вообще в фотографию я попал из-за Сережи Соловьева и начал заниматься ею вплотную. Мне нужно было поступать на операторский факультет ВГИКа. Чтобы попасть на экзамен, необходимо было пройти так называемый отбор, прислать свои фотографии. И уже по фотографиям приемная комиссия допускала или не допускала до экзаменов. Я занялся фотографией, чтобы меня допустили до экзаменов во ВГИК.
Хорошо помню, что меня подвигло заниматься именно портретной фотографией. Я воспитан городом на Неве. Так замечательно случилось, что я жил и сейчас живу в районе Невского проспекта. У моего подъезда на Малой Садовой, это улица, которая примыкает к Невскому, стоит памятник неизвестному фотографу! Но я сейчас не об этом. Прогуливаясь по Невскому много лет назад, я встречал Довлатова, Аксенова, Бродского. В школе со мной за одной партой сидел Миша Шемякин. Олег Григорьев учился со мной в классе, Наташа Абдуллаева, Ася Векслер. Все эти люди очень вдохновляли меня.
– Как вы взаимодействуете со своими героями во время съемки? Есть у вас какие-то принципы общения с моделями?
– Принципами это не назовешь. Самое трудное в моей съемке – это посыл моему персонажу, который отнимает очень много энергии, сил. Мне нужно добиться от него того, что я вижу в изображении. Кстати, чем прекрасен был Иннокентий Михайлович? Он меня настолько чувствовал, что с ним работать было одно удовольствие! Зачастую думают, что актеры, люди, связанные с искусством, не должны стесняться камеры и легко идут на контакт. Не всегда так. Самое сложное для меня в съемке – это убедить в правильности моего посыла и в том, чтобы персонаж сделал то, что мне нужно.
– Что вы для этого делаете, как вы убеждаете?– В том-то и дело, что это непереводимая не то чтобы игра, а мое убеждение, я посылаю ему импульс. Может быть, в какой-то степени это и в словах. Если человек мне не знаком (сейчас это практически уже нереально), я встречаюсь с ним заранее, многое оговариваю, пытаюсь найти одежду, подходящую мне для кадра, антураж, пейзаж. Я точно знаю, что мой посыл буден важен, он станет внутренней помощью и для персонажа, которого я снимаю.
– Когда вы приходите на съемку, то уже представляете, как будет выглядеть конечный кадр?
– Не всегда, у меня не все так идеально. Я знаю, что хотел бы вытащить из человека. В свое время Высоцкий играл Гамлета, я не считал, что это великий спектакль, но понимал, что его нужно, по крайней мере, снять. И договорился с Высоцким. Мы остались в театре после спектакля, с нами находились еще осветители, костюмеры, реквизиторы. Были потрясающие фактуры сценографа Давида Боровского. Я посмотрел на огромный шишак меча и подумал: интересно, это же можно его так спроецировать, чтобы Володя пел в меч, как в микрофон. И вот он поет на моем снимке. Володя по-настоящему минут 15–20 пел просто в этот меч. Что самое интересное, потом мне неоднократно звонили из редакций и говорили: «Валера, нам нужна фотография, где Высоцкий поет в микрофон»…
– Вы говорите, что самое главное в портрете для вас – это взгляд…
– Наверно, для этого и надо быть Плотниковым. Это взгляд портретируемого на тебя и твой взгляд на лицо персонажа.
– Хороший снимок – это какой?
– У меня есть несколько фотографий, которыми я горжусь, потому что они не требуют подписи. Когда фотография просто сама по себе, не нужно к ней прикладывать фамилию автора.
Есть история, когда я взял псевдоним Петербуржский. Честно скажу, ко мне по-разному относились коллеги по фотоцеху. Во-первых, они считали, что Плотников хорошо устроился, снимает актеров, знаменитых людей, это публикует, а им приходится мыкаться, снимать пуск домны или сбор урожая. В этой газете завотделом иллюстрации, от которого все зависело, как-то на планерке сказал: «Что вы все носитесь с Плотниковым?! Вот сейчас появился фотограф Петербуржский, не хуже вашего Плотникова снимает!» Тогда я понял, что такое магия фамилии – это дорогого стоит.
– Вы снимаете сейчас на пленку или на «цифру»?
– Я снимаю на «цифру». До недавнего времени снимал и думал: «Как же так? Я вижу плохо, а все резко. Все-таки мастерство не пропьешь. Видимо, я интуитивно навожу на резкость». Потом выяснилось, что в современных камерах автофокус. Меня в свое время часто спрашивали, как я отношусь к «цифре». Я, кстати, к «цифре» никак не отношусь. Единственное, что она делает – развращает фотографа. Когда ты можешь сделать 1000 кадров и не задумываешься над тем, что каждый кадр должен быть каким-то образом построен. Это ее основной для меня недостаток. Человек работает безответственно. Когда у тебя 36 кадров, да еще эту пленку надо потом проявить, напечатать, конечно, задача сложнее.
– Как вы считаете, возможно ли хорошую фотографию сделать на телефон, на недорогую технику?
– Это абсолютно реально. Мало того, особенно сейчас в современном прекрасном лучезарном мире можно снять и на телефон, и на «мыльницу», и на все что угодно. Надо только оказаться в нужном месте. Я видел такие снимки. До сих пор не могу поверить, что это было снято на «мыльницу».
– Вас упрекают в том, что вы снимаете знаменитостей. А может ли вас заинтересовать простой человек?
– Вот человек, которого я встретил на Невском. Он просто шел, такой замечательный, с этим прекрасным лицом.
– Вы его заманили в мастерскую?
– Да, потому что мне нужен был студийный свет. Он дает возможность снимать в движении.
– Что вы знаете об этом человеке?
– Ничего. Знаю, что он служил на флоте.
– И много у вас таких снимков незнакомых?
– Нет, немного.
– Вы считаете, сколько сделали фотографий?
– Не считаю. Я понимаю, что считать бессмысленно.
– Когда вы поняли, что хотите снимать именно людей?
– С самого начала.
– Вы больше любите цветные или черно-белые снимки?
– Дело в том, что моя камера позволяет снимать черно-белые и цветные почти одномоментно. Поэтому я снимаю, меняя только адаптеры. Альбом Высоцкого и альбом Смоктуновского у меня черно-белые, потому что в черно-белых фотографиях есть историческая точность, поскольку в них нет ничего отвлекающего.
– Какому театру или режиссеру вы уделили больше всего внимания?
– Конечно, больше всего Юрию Петровичу Любимову. Еще Льву Додину и Марку Захарову.
– Вы говорите, что снимаете своих героев один-два раза, и этого вам достаточно…– По большей части это так. То, что я хотел сказать, я сказал. Но бывает по-разному. Верочку Глаголеву и Наташу Гундареву и некоторых других я снимал много раз.
– Как вы считаете, должен ли фотограф быть тонким психологом?
– Я не знаю, какой я психолог. Просто я умею общаться с людьми. Вижу их и чувствую. У Володи Высоцкого, прямо скажем, характер был достаточно сложный, но мне удавалось с ним договариваться.
– Бывало ли так, что не случалось коннекта, что вы не поняли человека, а он вас…
– Как-то ко мне обратился помощник Людмилы Зыкиной, ссылаясь на ее авторитет: «Она хочет, чтобы вы ее сняли!» Я говорю: «Я с удовольствием, но только скажите, что мне не подходят ее театральные костюмы». Варианты кустодиевского костюма не годятся. И как пример предложил образы художников Малявина или Фешина. То есть нужен был нормальный, свободный костюм. И чтобы халы не было на голове. Здесь я, наверное, был не прав. В общем, ответа не последовало. Но я так понимаю, что этот человек даже не смог ей этого выговорить, а просто сказал, что Плотников занят.
Была неловкая ситуация с Гурченко. Меня попросила ее снять Ирочка Купченко. Тогда считалось, если тебя снял Плотников, значит, все сложилось, ты вышел в люди. А я, если не чувствую человека, знаю, что у меня не получится. Поскольку попросила Купченко, я согласился, приехал к Гурченко, сделал несколько кадров и понял, что все не то. И лицом, видимо, «прожестикулировал» свое отношение к ней. А через какое-то время ко мне обратилась редакция с просьбой сделать съемку с Гурченко. И кто-то в этой редакции решил ее обрадовать и сказал: «Вас Плотников будет снимать!». На что Люся ответила: «Он не будет меня снимать. Он меня не любит». И мне как-то стало нехорошо от того, что она это почувствовала…
– За кем из современных фотографов вы следите?
– Я общаюсь не по цеховому признаку. У нас сейчас в стране есть несколько действительно потрясающих, сильных, настоящих фотографов. Даже, не побоюсь этого слова, мирового уровня. Имен называть не стану. А вот только им снимать некого.
– Почему?
– Люди не могут не мельчать. Я видел, как уходят мои знаменитые герои. Я не знаю сейчас людей уровня Рихтера, Любимова, Гранина… Кого снимать? Я сниму. Пожалуйста. Но их нет…
– С кем у вас была одна из недавних съемок?
– Одна из недавних съемок у меня была легендарная. Я планировал снять «парафраз» портрета Аллы Демидовой 50 лет спустя. Перебирая свой архив, заметил, что моя первая фотография Демидовой сделана 50 лет тому назад, я снял Аллу в роли Гертруды в «Гамлете» Театра на Таганке. Я ей предложил отметить этот юбилей и устроить съемку. Но не получилось, надо было по-настоящему готовиться. Предложил Алле пригласить визажиста, сделать прическу. Она сказала, что все сделает сама.
– Какой вы ее видели на этой съемке?
– Откровенно говоря, хотел показать прожитые 50 лет. На первом снимке был 1972 год, а сейчас 2022-й. Я думал, может быть, идея сама найдется, нащупается непосредственно во время съемки, но не получилось. Зато юбилей мы все равно отметили!
