В МХТ им. Чехова прогремела премьера «Кабалы святош», в Красноярском театре драмы ожила «Сказка панельных домов» под песни Цоя, в Библиотеке им. Ленина прозвучала Silent Opera, вплоть до апреля (несмотря на доппоказы) в Губернском театре оказались распроданы билеты на хип-хоп-спектакль «Ревизор: комедия в стихах», а на сцене Театра Вахтангова в новом для себя формате прошла премия «Звезда Театрала». Все эти проекты объединяет имя режиссера Юрия Квятковского. Поговорили с ним о смелых ребятах, которые двигают театр, примитивности определения «эксперимент», барахолках как пространстве для медитации и желании новой глубокой работы.
– Юрий, график у вас очень насыщенный. Сознательно ставите себя в такие сложные временные рамки? Это как-то помогает творчеству?
– Сложно сказать, потому что я никогда не пробовал по-другому. Так складывается, что концентрироваться на одном спектакле по полгода, например, возможности нет. Всегда появляются еще какие-то проекты, над которыми работаю параллельно.
Иногда возникает дефицит времени, но если ты одновременно разбираешь несколько текстов, они начинают подсвечивать друг друга. Люблю, когда это происходит.
– Ваша самая обсуждаемая премьера – «Кабала святош» в МХТ им. Чехова. Вы захотели вернуть в Художественный театр многострадальную пьесу Булгакова или театр сам вышел на вас с таким предложением?
– Это была моя идея, с которой я пришел к художественному руководителю. Обсуждали еще несколько названий, но остановились на пьесе Булгакова. «Кабала святош» – самый острый из предложенных мной материалов. Тема спектакля близка артистам, а в распределении много не только актерского попадания, но и игры с контекстом времени. В этом спектакле актеры играют и персонажей, и самих себя.
«Кабала святош», МХТ им. А.П. Чехова. Фото: Дмитрий Дубинский
– Сразу видели Николая Цискаридзе в роли Короля-Солнца?
– Идея занять в роли Людовика XIV Николая Цискаридзе была на поверхности. Спектаклю, как Вселенной, необходимо Солнце, вокруг которого планеты закрутятся. У нас все получилось очень органично.
– Вы сочувствуете кому-то из героев «Кабалы святош»?
– Когда делаешь спектакль, ты всегда ставишь себя на место каждого персонажа и проживаешь его историю, как и актер. Погружаешься в обстоятельства пьесы настолько глубоко, насколько позволяют творческие возможности. Сопереживание рождается само собой.
Создание спектакля – живой процесс. И длительный. За полгода ты переживаешь разные состояния. Больше всего времени я провел с Булгаковым, читая его тексты или тексты о нем. Это ближе к нашему времени, поэтому сильнее вдохновляет и тревожит. Начинаешь не спать и думать-думать-думать… Была чудовищная атмосфера в Художественном театре во время работы над спектаклем «Мольер». Скандалы и разбирательства, арест и расстрел двух директоров подряд. Это те дрожжи, на которых выросла «Кабала святош» в наше совсем не светлое время.
Парадокс в том, что Людовик XIV тоже был Королем-Солнцем в совсем не светлый период. Понятно, что сейчас время непростых решений и разных настроений. Время героев и поступков. Время, когда очень тревожно за детей и человечество в целом. И интересно, как сейчас такая яркая персона, как Николай Цискаридзе, проживает свою лучшую жизнь? В каждом периоде есть люди, которые не идут на поводу у истеричной эпохи; которые все чувствуют и понимают, но сохраняют себя и свое уникальное мировоззрение. В чем загадка таких людей? В спектакле хотелось приблизиться к ответу и на этот вопрос.
– Внутри «Кабалы святош» вы оставили артистам возможность немного импровизировать. Это рискованный шаг или вы вместе с ними продумали возможные экспромты?
– Я не понимаю, что такое рискованный шаг в театре. Риск в том, что шутку не так воспримут и она провалится? Бывает у всех… Для сочинительства спонтанный провал иногда дороже детально продуманного успеха.
В театре и в этом спектакле конкретно нам интересно наблюдать, как развиваются артисты. Моменты, где нет закрепленной партитуры, вызывают у них невероятный трепет. Иногда этот трепет приводит к негармоничному результату, а иногда позволяет улететь куда-то в стратосферу. Готовность артиста импровизировать дорогого стоит.
Мне нравятся спектакли, которые как бы имеют жесткую структуру, но при этом каждый раз внутри происходят открытия и новые актерские пристройки. Русло определено – оно тематически важное, – а сама ткань спектакля каждый раз строится по-другому. Такой симбиоз структуры и импровизации.
«Кабала святош», МХТ им. А.П. Чехова. Фото: Дмитрий Дубинский
– «Кабалу святош» вы рассматриваете как определенный этап в своем творчестве? Грандиозный сложносочиненный спектакль, одна из главных сцен страны, ведущие артисты, разговор о том, с чем связана вся ваша жизнь – о театре…
– Возможно, для кого-то спектакль в МХТ выглядит как нечто, выходящее из ряда вон в моей творческой биографии. В каком-то смысле они правы. Но для меня Художественный театр – это место, рядом с которым прошла большая часть моей жизни. За это время ты ощущаешь связь с театром, у вас складывается личная история, на которую никто не может повлиять. И я не знаю, какой получилась бы «Кабала святош», если бы у меня не было такой связи с Художественным театром и интереса к его истории.
Важную роль тут играет и моя преподавательская работа в Школе-студии МХАТ, которая оказалась возможна благодаря нашей невероятной дружбе с Дмитрием Владимировичем Брусникиным. Все, что могло происходить в булгаковском МХАТе я видел своими глазами – правда, в чуть иных интерпретациях и с другими действующими лицами. Но для меня все это стало настолько близким, что выпустить премьеру на сцене МХТ – это как рассказать свою личную историю взаимоотношений с этим театром. Это не этап, но событие, к которому несколько десятилетий протаптывалась тропинка, шаг за шагом. Это органичное продолжение моей жизни. И оно оказалось возможным, потому что все сошлось с точки зрения масштабов замысла и его реализации. Хотя тут, конечно, не мне судить...
По ощущениям, «Кабала святош» стала продолжением наших с командой размышлений о театре. За эти годы мы его по-разному препарировали – изучали, исследовали, на практике пробовали осуществить разные концепции.
– Препарировали вы недавно и текст гоголевского «Ревизора» в Губернском театре, сделав очень необычный и актуальный спектакль. Что для вас как для режиссера было важно в работе над постановкой в жанре хип-хоп?
– «Ревизор: комедия в стихах» органично вытекает из моего 15-летнего исследования хип-хоп-жанра в театре, которое началось с первого спектакля «Копы в огне». Та постановка привлекла внимание театральной публики, но гораздо большим событием стала в музыкальном культурном пространстве. Спектакль, который делался почти на коленках, вспыхнул, словно искра, и просуществовал около десяти лет, успев объездить фестивали по всему миру. «Копы в огне» были уникальной работой: на тот момент в мире не существовало ни одной постановки большой формы, сделанной в жанре хип-хоп. Все это стало появляться позже.
«Ревизор» стал для меня погружением в родную среду. Не то чтобы я специально делал «спектакль-эксперимент». В искусстве любой успешный эксперимент в какой-то момент превращается в мейнстрим.
«Ревизор: комедия в стихах», Московский Губернксий театр. Фото: Екатерина Цветкова
Очевидно, что хип-хоп в театре сейчас испытывает ренессанс. Музыкальные театры в нашей стране есть почти в каждом городе, где есть драматические. Музыкальный театр – это отдельное направление. Почему в нем не может быть хип-хоп жанра? Современная музыка в театр проникает все больше. Но лично у меня нет задачи все это популяризировать, я о таком совсем не думаю.
Спектакли, подобные нашему «Ревизору», часто определяют словом «эксперимент», но это примитивно. Здесь надо понимать, откуда все возникает. Это не совсем театральный процесс, а история, когда андеграундные, контркультурные явления становятся мейнстримом и входят в театр, как полноправные участники процесса.
– Классические тексты хорошо сочетаются с такими современными форматами как хип-хоп? Или их надо «сдружить»?
– Гоголь хорошо дружит со всеми форматами. Его тексты – отличные сами по себе: невероятно образные и метафоричные. С ними очень радостно просто соприкасаться и тем более работать.
– Еще один интересный для вас мир, как оказалось, это мир московских блошиных рынков, который мы видим в спектакле «Барахло» театра «Практика»...
– В моей жизни документальные спектакли возникают, в основном, благодаря студентам. В нашей мастерской в Школе-студии МХАТ на втором курсе будущие актеры погружаются в мир документалистики. Не документального театра, а любой документалистики, которая позволяет исследовать реальность. Тут, конечно, важно соблюдать баланс, потому что мы занимаемся исследованиями с людьми молодыми, не всегда подготовленными к таким проникновениям в реальность. Это часто непросто.
Одним из первых документальных спектаклей Мастерской Брусникина был «Транссиб». Студенты ехали 14 дней по железной дороге, исследуя жизнь на транссибирской магистрали. Удивительный опыт! До «Транссиба» был еще спектакль «Это тоже я», который смотрел на реальность через другой окуляр и исследовал более широкие социальные слои общества. А тут возникло пространство московских барахолок, где встречаются совершенно невероятные люди, чьи судьбы часто достойны великого романа или как минимум повести. Столкновение с этой реальностью у студентов вызвало, с одной стороны, шок, а с другой – вдохновение и стремление познавать человека в разных его проявлениях.
Спектакль «Барахло» появился благодаря заинтересованности студентов, а не из-за моей любви к блошиным рынкам, хотя я туда захожу в каждой стране, куда приезжаю. Для меня барахолки – пространство навигации. Они бывают и прекрасными, и ужасными, но всегда хорошо отражают образ города, где ты находишься, местный колорит. Барахолки – это пространство некой медитации: можно бесконечно смотреть на огонь, воду и на то, как люди торгуют. Для одних это способ выживания, для других – возможность похвастаться. Коллекции же бывают самыми абсурдными: продают и пробки от лимонада, и фантики от жвачек. Слово «имитация» здесь хорошо подходит. Барахолки – место не самое жесткое, но и не самое простое, чтобы погружаться в документалистику.
– Юрий, складывается впечатление, что вы можете взяться за любой материал и сделать интересный актуальный спектакль. Или у вас все же есть список пьес, с которыми никогда не будете работать?
– Спасибо, конечно, за актуальные и интересные спектакли. Правда, я не могу сам оценивать, насколько актуальными и интересными выходят мои работы.
Если говорить о материалах, которые я бы никогда не взял для постановки, то у меня нет никакого стоп-списка. Хочется все попробовать! Я не перестаю удивляться, что импульс ставить спектакли во мне не угасает со временем. Хотя я занимаюсь режиссурой долгое время, и мне многое уже успело надоесть... Пока только откладываю в сторону тексты, которые не триггерят. Возможно, когда-то придет и их время.
Конечно, при желании в любом тексте можно найти то, что тебе откликается. Это удивительное человеческое умение – всматриваться в объект, в текст, в природу, в другого человека. Если долго всматриваться, то перед тобой обязательно раскроется то, что невозможно разглядеть с первого раза.
– В спектаклях вы исследуете современного человека и время, в которое мы живем. Есть ощущение, что нерв сегодняшнего времени вы хорошо чувствуете. А что касается современного театра, понимаете ли, куда он движется?
– Честно, не знаю, хотя смотрю что делают другие. Меня гораздо больше интересуют люди, которые чувствуют жизнь. Куда движется театр – бессмысленное наблюдение. Театр – это же абстрактное явление.
Если подумать, мы сейчас переживаем технологический переход. Возможно, будет новый виток пьес о киборгах? Одно время театр и кинематограф этим болели. С каждым днем все более очевидно, что в будущем нас ждет не соперничество, но диалог настоящего и ненастоящего. Это меня зацепило, когда я делал оперную работу про искусственный интеллект – про программу, которой можно исповедаться, своеобразный AI-пастор. Для меня было важным исследовать процесс, когда сакральные для человека действия и важные собеседники подменяются искусственным интеллектом. Человечество будет этим болеть. И театр, который делают люди, будет двигаться в ту же сторону, искать ответы на вопросы: что можно заменить незаметно для человека? кто такой человек будущего? насколько процентов он состоит из настоящего? Сейчас мы живем еще со шлейфом ХХ века, но переход случится, и, возможно, лет через сто мир изменится до неузнаваемости. Это будет интересно!
Сегодня в театре ситуация куцая. Время непростое, сложно делать спектакли наотмашь – все время оглядываешься, что можно, а что нельзя… Но театр, как его воспринимаю я, – это лаборатория концепций. Что такое лаборатория? Это пространство, где изобретается то, что потом станет повседневным. Мне бы не хотелось делать спектакли, которые просто копируют действительность, рассказывают истории. Это себя изжило. Когда театр рассказывает истории, он уподобляется сериалу. Для меня это неприемлемо. Когда я вижу подобные примитивные манипуляции зрительским вниманием, сразу становится неловко.
Театр может в социокультурной области изобретать неожиданные штуки, которые потом вдруг взлетят. Такое, конечно, было в истории неоднократно. Но сейчас таких процессов мало. Их было значительно больше, когда я заболевал театром – я болел и русским театром, и зарубежным. Сейчас другая история, трусливая в общей своей массе. Разные, конечно, мотивации у режиссеров, многим приходится маневрировать. Но двигают театр смелые ребята. Когда они появляются, в театре что-то происходит.
– А какие спектакли вас как режиссера сформировали?
– Я много ездил и смотрел много всего, особенно полюбил Авиньонский фестиваль. Список важных для меня режиссеров уже немножко старперский, хотя они – новаторы, смелые ребята. Это Ромео Кастеллуччи, который много в России ставил, Томас Остермайер и театральная компания из Германии Rimini Protokoll, работающая на стыке документального и художественного. Любимых спектаклей у них – десятки. Я не рискну выбрать один.
У меня есть творческая команда «КПД», с которой я работал над многими спектаклями, в том числе над «Кабалой святош». Название – первые буквы наших фамилий: режиссер Квятковский, композитор Попов и драматург Дегтярёв. Наш интерес тоже пролегает на границе документального и художественного театра. То есть мы и Rimini Protokoll исследуем одни и те же тропинки, но на разных уровнях, естественно. Что в головах и сердцах у Rimini Protokoll – это отдельный вопрос, требующий многолетнего исследования. Чего они только не делали с театром! Мне в этом смысле повезло, я много смотрел их спектаклей, которые просто переворачивали идею театра. Чтобы воспринимать такие постановки, нужна определенная подготовка, насмотренность. Мне кажется, что себя нужно приучать и к сложной музыке, и к сложному театру, и к сложной живописи. Это труд.
– Юрий, прежде чем прийти в режиссуру, вы некоторое время участвовали в спектаклях как артист. Сейчас актерский путь окончательно для себя закрыли или допускаете возможность сыграть, например, в своем спектакле?
– Мне актерство вообще неинтересно. Я давно не смотрю в ту сторону, и меня никак не будоражит собственная персона на сцене.
– Кроме спектаклей вы занимаетесь разноформатными постановками: светскими концертными мероприятиями, как годовой отчетник у «Яндекс.Музыки», церемониями вручения премий. В декабре впервые сотрудничали со «Звездой Театрала» – ставили торжественную церемонию награждения. Как вы подошли к этой работе? Какой интерес увидели для себя?
– Церемония – это своего рода спектакль. Кроме двух ведущих классической церемонии у нас появились неуемная студентка театрального Маша и загадочный капельдинер Сева, которые были полноправными участниками действия, на них держался сюжет церемонии.
Не так давно меня попросили назвать слово, которое лучше всего характеризует мой подход к любой художественной задаче. Этим словом оказалась «деконструкция». К постановке церемонии я подошел с таким же инструментом: старался пересобрать традиционную форму церемонии награждения. Поэтому большинство лауреатов объявляли не вручанты, а сидящие в зале зрители, что логично: «Звезда Театрала» – это же премия зрительских симпатий.
«Звезда Театрала»-2025. Фото: Роман Астахов и Наталья Шершакова
2025-й год оказался насыщен разными событиями. Наверное, поэтому я и взялся за «Звезду Театрала»: чтобы просто поговорить с людьми театра, тоже проживавшими этот год, о глубоких и содержательных событиях, которые были связаны и с уходом очень важных людей, и с какими-то открытиями в театре и жизни. Как ни крути, а делиться своими мыслями и эмоциями в комьюнити театральных деятелей мне тоже иногда необходимо. Это более близкая и понятная для меня среда, чем любая другая.
– Какие проекты у вас в ближайших планах?
– Сейчас я погружусь в процесс выбора пьес. Это не значит, что буду заниматься только этим – у меня всегда рядом студенты, с которыми планируем сделать несколько спектаклей. Есть в планах и несколько проектов, но пока они в зачаточном состоянии и говорить о них рано, а может и вообще никогда не придется. Так что чтение – самый верный план.
– Вас интересуют какие-то конкретные пьесы? Или будете читать все, что найдется на книжной полке?
– Есть несколько названий, которые могли бы стать спектаклями, так что начну с них. Мы уже говорили, что у меня нет никаких табу, поэтому мне интересны и Брехт, и Островский. Вот такой широкий спектр.
Хочется продолжать исследование, которое мы начали «Кабалой святош» в Художественном театре, и взяться за такую же глубокую подробную постановку, куда погружаешься с головой. Мне будет не по себе, если все пойдет иначе, потому что тот опыт погружения был потрясающим.
– Юрий, график у вас очень насыщенный. Сознательно ставите себя в такие сложные временные рамки? Это как-то помогает творчеству?
– Сложно сказать, потому что я никогда не пробовал по-другому. Так складывается, что концентрироваться на одном спектакле по полгода, например, возможности нет. Всегда появляются еще какие-то проекты, над которыми работаю параллельно.
Иногда возникает дефицит времени, но если ты одновременно разбираешь несколько текстов, они начинают подсвечивать друг друга. Люблю, когда это происходит.
– Ваша самая обсуждаемая премьера – «Кабала святош» в МХТ им. Чехова. Вы захотели вернуть в Художественный театр многострадальную пьесу Булгакова или театр сам вышел на вас с таким предложением?
– Это была моя идея, с которой я пришел к художественному руководителю. Обсуждали еще несколько названий, но остановились на пьесе Булгакова. «Кабала святош» – самый острый из предложенных мной материалов. Тема спектакля близка артистам, а в распределении много не только актерского попадания, но и игры с контекстом времени. В этом спектакле актеры играют и персонажей, и самих себя.
«Кабала святош», МХТ им. А.П. Чехова. Фото: Дмитрий Дубинский– Сразу видели Николая Цискаридзе в роли Короля-Солнца?
– Идея занять в роли Людовика XIV Николая Цискаридзе была на поверхности. Спектаклю, как Вселенной, необходимо Солнце, вокруг которого планеты закрутятся. У нас все получилось очень органично.
– Вы сочувствуете кому-то из героев «Кабалы святош»?
– Когда делаешь спектакль, ты всегда ставишь себя на место каждого персонажа и проживаешь его историю, как и актер. Погружаешься в обстоятельства пьесы настолько глубоко, насколько позволяют творческие возможности. Сопереживание рождается само собой.
Создание спектакля – живой процесс. И длительный. За полгода ты переживаешь разные состояния. Больше всего времени я провел с Булгаковым, читая его тексты или тексты о нем. Это ближе к нашему времени, поэтому сильнее вдохновляет и тревожит. Начинаешь не спать и думать-думать-думать… Была чудовищная атмосфера в Художественном театре во время работы над спектаклем «Мольер». Скандалы и разбирательства, арест и расстрел двух директоров подряд. Это те дрожжи, на которых выросла «Кабала святош» в наше совсем не светлое время.
Парадокс в том, что Людовик XIV тоже был Королем-Солнцем в совсем не светлый период. Понятно, что сейчас время непростых решений и разных настроений. Время героев и поступков. Время, когда очень тревожно за детей и человечество в целом. И интересно, как сейчас такая яркая персона, как Николай Цискаридзе, проживает свою лучшую жизнь? В каждом периоде есть люди, которые не идут на поводу у истеричной эпохи; которые все чувствуют и понимают, но сохраняют себя и свое уникальное мировоззрение. В чем загадка таких людей? В спектакле хотелось приблизиться к ответу и на этот вопрос.
– Внутри «Кабалы святош» вы оставили артистам возможность немного импровизировать. Это рискованный шаг или вы вместе с ними продумали возможные экспромты?
– Я не понимаю, что такое рискованный шаг в театре. Риск в том, что шутку не так воспримут и она провалится? Бывает у всех… Для сочинительства спонтанный провал иногда дороже детально продуманного успеха.
В театре и в этом спектакле конкретно нам интересно наблюдать, как развиваются артисты. Моменты, где нет закрепленной партитуры, вызывают у них невероятный трепет. Иногда этот трепет приводит к негармоничному результату, а иногда позволяет улететь куда-то в стратосферу. Готовность артиста импровизировать дорогого стоит.
Мне нравятся спектакли, которые как бы имеют жесткую структуру, но при этом каждый раз внутри происходят открытия и новые актерские пристройки. Русло определено – оно тематически важное, – а сама ткань спектакля каждый раз строится по-другому. Такой симбиоз структуры и импровизации.
«Кабала святош», МХТ им. А.П. Чехова. Фото: Дмитрий Дубинский– «Кабалу святош» вы рассматриваете как определенный этап в своем творчестве? Грандиозный сложносочиненный спектакль, одна из главных сцен страны, ведущие артисты, разговор о том, с чем связана вся ваша жизнь – о театре…
– Возможно, для кого-то спектакль в МХТ выглядит как нечто, выходящее из ряда вон в моей творческой биографии. В каком-то смысле они правы. Но для меня Художественный театр – это место, рядом с которым прошла большая часть моей жизни. За это время ты ощущаешь связь с театром, у вас складывается личная история, на которую никто не может повлиять. И я не знаю, какой получилась бы «Кабала святош», если бы у меня не было такой связи с Художественным театром и интереса к его истории.
Важную роль тут играет и моя преподавательская работа в Школе-студии МХАТ, которая оказалась возможна благодаря нашей невероятной дружбе с Дмитрием Владимировичем Брусникиным. Все, что могло происходить в булгаковском МХАТе я видел своими глазами – правда, в чуть иных интерпретациях и с другими действующими лицами. Но для меня все это стало настолько близким, что выпустить премьеру на сцене МХТ – это как рассказать свою личную историю взаимоотношений с этим театром. Это не этап, но событие, к которому несколько десятилетий протаптывалась тропинка, шаг за шагом. Это органичное продолжение моей жизни. И оно оказалось возможным, потому что все сошлось с точки зрения масштабов замысла и его реализации. Хотя тут, конечно, не мне судить...
По ощущениям, «Кабала святош» стала продолжением наших с командой размышлений о театре. За эти годы мы его по-разному препарировали – изучали, исследовали, на практике пробовали осуществить разные концепции.
– Препарировали вы недавно и текст гоголевского «Ревизора» в Губернском театре, сделав очень необычный и актуальный спектакль. Что для вас как для режиссера было важно в работе над постановкой в жанре хип-хоп?
– «Ревизор: комедия в стихах» органично вытекает из моего 15-летнего исследования хип-хоп-жанра в театре, которое началось с первого спектакля «Копы в огне». Та постановка привлекла внимание театральной публики, но гораздо большим событием стала в музыкальном культурном пространстве. Спектакль, который делался почти на коленках, вспыхнул, словно искра, и просуществовал около десяти лет, успев объездить фестивали по всему миру. «Копы в огне» были уникальной работой: на тот момент в мире не существовало ни одной постановки большой формы, сделанной в жанре хип-хоп. Все это стало появляться позже.
«Ревизор» стал для меня погружением в родную среду. Не то чтобы я специально делал «спектакль-эксперимент». В искусстве любой успешный эксперимент в какой-то момент превращается в мейнстрим.
«Ревизор: комедия в стихах», Московский Губернксий театр. Фото: Екатерина ЦветковаОчевидно, что хип-хоп в театре сейчас испытывает ренессанс. Музыкальные театры в нашей стране есть почти в каждом городе, где есть драматические. Музыкальный театр – это отдельное направление. Почему в нем не может быть хип-хоп жанра? Современная музыка в театр проникает все больше. Но лично у меня нет задачи все это популяризировать, я о таком совсем не думаю.
Спектакли, подобные нашему «Ревизору», часто определяют словом «эксперимент», но это примитивно. Здесь надо понимать, откуда все возникает. Это не совсем театральный процесс, а история, когда андеграундные, контркультурные явления становятся мейнстримом и входят в театр, как полноправные участники процесса.
– Классические тексты хорошо сочетаются с такими современными форматами как хип-хоп? Или их надо «сдружить»?
– Гоголь хорошо дружит со всеми форматами. Его тексты – отличные сами по себе: невероятно образные и метафоричные. С ними очень радостно просто соприкасаться и тем более работать.
– Еще один интересный для вас мир, как оказалось, это мир московских блошиных рынков, который мы видим в спектакле «Барахло» театра «Практика»...
– В моей жизни документальные спектакли возникают, в основном, благодаря студентам. В нашей мастерской в Школе-студии МХАТ на втором курсе будущие актеры погружаются в мир документалистики. Не документального театра, а любой документалистики, которая позволяет исследовать реальность. Тут, конечно, важно соблюдать баланс, потому что мы занимаемся исследованиями с людьми молодыми, не всегда подготовленными к таким проникновениям в реальность. Это часто непросто.
Одним из первых документальных спектаклей Мастерской Брусникина был «Транссиб». Студенты ехали 14 дней по железной дороге, исследуя жизнь на транссибирской магистрали. Удивительный опыт! До «Транссиба» был еще спектакль «Это тоже я», который смотрел на реальность через другой окуляр и исследовал более широкие социальные слои общества. А тут возникло пространство московских барахолок, где встречаются совершенно невероятные люди, чьи судьбы часто достойны великого романа или как минимум повести. Столкновение с этой реальностью у студентов вызвало, с одной стороны, шок, а с другой – вдохновение и стремление познавать человека в разных его проявлениях.
«Барахло», театр «Практика». Фото: Женя Потах
Спектакль «Барахло» появился благодаря заинтересованности студентов, а не из-за моей любви к блошиным рынкам, хотя я туда захожу в каждой стране, куда приезжаю. Для меня барахолки – пространство навигации. Они бывают и прекрасными, и ужасными, но всегда хорошо отражают образ города, где ты находишься, местный колорит. Барахолки – это пространство некой медитации: можно бесконечно смотреть на огонь, воду и на то, как люди торгуют. Для одних это способ выживания, для других – возможность похвастаться. Коллекции же бывают самыми абсурдными: продают и пробки от лимонада, и фантики от жвачек. Слово «имитация» здесь хорошо подходит. Барахолки – место не самое жесткое, но и не самое простое, чтобы погружаться в документалистику.
– Юрий, складывается впечатление, что вы можете взяться за любой материал и сделать интересный актуальный спектакль. Или у вас все же есть список пьес, с которыми никогда не будете работать?
– Спасибо, конечно, за актуальные и интересные спектакли. Правда, я не могу сам оценивать, насколько актуальными и интересными выходят мои работы.
Если говорить о материалах, которые я бы никогда не взял для постановки, то у меня нет никакого стоп-списка. Хочется все попробовать! Я не перестаю удивляться, что импульс ставить спектакли во мне не угасает со временем. Хотя я занимаюсь режиссурой долгое время, и мне многое уже успело надоесть... Пока только откладываю в сторону тексты, которые не триггерят. Возможно, когда-то придет и их время.
Конечно, при желании в любом тексте можно найти то, что тебе откликается. Это удивительное человеческое умение – всматриваться в объект, в текст, в природу, в другого человека. Если долго всматриваться, то перед тобой обязательно раскроется то, что невозможно разглядеть с первого раза.
– В спектаклях вы исследуете современного человека и время, в которое мы живем. Есть ощущение, что нерв сегодняшнего времени вы хорошо чувствуете. А что касается современного театра, понимаете ли, куда он движется?
– Честно, не знаю, хотя смотрю что делают другие. Меня гораздо больше интересуют люди, которые чувствуют жизнь. Куда движется театр – бессмысленное наблюдение. Театр – это же абстрактное явление.
Если подумать, мы сейчас переживаем технологический переход. Возможно, будет новый виток пьес о киборгах? Одно время театр и кинематограф этим болели. С каждым днем все более очевидно, что в будущем нас ждет не соперничество, но диалог настоящего и ненастоящего. Это меня зацепило, когда я делал оперную работу про искусственный интеллект – про программу, которой можно исповедаться, своеобразный AI-пастор. Для меня было важным исследовать процесс, когда сакральные для человека действия и важные собеседники подменяются искусственным интеллектом. Человечество будет этим болеть. И театр, который делают люди, будет двигаться в ту же сторону, искать ответы на вопросы: что можно заменить незаметно для человека? кто такой человек будущего? насколько процентов он состоит из настоящего? Сейчас мы живем еще со шлейфом ХХ века, но переход случится, и, возможно, лет через сто мир изменится до неузнаваемости. Это будет интересно!
Сегодня в театре ситуация куцая. Время непростое, сложно делать спектакли наотмашь – все время оглядываешься, что можно, а что нельзя… Но театр, как его воспринимаю я, – это лаборатория концепций. Что такое лаборатория? Это пространство, где изобретается то, что потом станет повседневным. Мне бы не хотелось делать спектакли, которые просто копируют действительность, рассказывают истории. Это себя изжило. Когда театр рассказывает истории, он уподобляется сериалу. Для меня это неприемлемо. Когда я вижу подобные примитивные манипуляции зрительским вниманием, сразу становится неловко.
Театр может в социокультурной области изобретать неожиданные штуки, которые потом вдруг взлетят. Такое, конечно, было в истории неоднократно. Но сейчас таких процессов мало. Их было значительно больше, когда я заболевал театром – я болел и русским театром, и зарубежным. Сейчас другая история, трусливая в общей своей массе. Разные, конечно, мотивации у режиссеров, многим приходится маневрировать. Но двигают театр смелые ребята. Когда они появляются, в театре что-то происходит.
– А какие спектакли вас как режиссера сформировали?
– Я много ездил и смотрел много всего, особенно полюбил Авиньонский фестиваль. Список важных для меня режиссеров уже немножко старперский, хотя они – новаторы, смелые ребята. Это Ромео Кастеллуччи, который много в России ставил, Томас Остермайер и театральная компания из Германии Rimini Protokoll, работающая на стыке документального и художественного. Любимых спектаклей у них – десятки. Я не рискну выбрать один.
У меня есть творческая команда «КПД», с которой я работал над многими спектаклями, в том числе над «Кабалой святош». Название – первые буквы наших фамилий: режиссер Квятковский, композитор Попов и драматург Дегтярёв. Наш интерес тоже пролегает на границе документального и художественного театра. То есть мы и Rimini Protokoll исследуем одни и те же тропинки, но на разных уровнях, естественно. Что в головах и сердцах у Rimini Protokoll – это отдельный вопрос, требующий многолетнего исследования. Чего они только не делали с театром! Мне в этом смысле повезло, я много смотрел их спектаклей, которые просто переворачивали идею театра. Чтобы воспринимать такие постановки, нужна определенная подготовка, насмотренность. Мне кажется, что себя нужно приучать и к сложной музыке, и к сложному театру, и к сложной живописи. Это труд.
– Юрий, прежде чем прийти в режиссуру, вы некоторое время участвовали в спектаклях как артист. Сейчас актерский путь окончательно для себя закрыли или допускаете возможность сыграть, например, в своем спектакле?
– Мне актерство вообще неинтересно. Я давно не смотрю в ту сторону, и меня никак не будоражит собственная персона на сцене.
– Кроме спектаклей вы занимаетесь разноформатными постановками: светскими концертными мероприятиями, как годовой отчетник у «Яндекс.Музыки», церемониями вручения премий. В декабре впервые сотрудничали со «Звездой Театрала» – ставили торжественную церемонию награждения. Как вы подошли к этой работе? Какой интерес увидели для себя?
– Церемония – это своего рода спектакль. Кроме двух ведущих классической церемонии у нас появились неуемная студентка театрального Маша и загадочный капельдинер Сева, которые были полноправными участниками действия, на них держался сюжет церемонии.
Не так давно меня попросили назвать слово, которое лучше всего характеризует мой подход к любой художественной задаче. Этим словом оказалась «деконструкция». К постановке церемонии я подошел с таким же инструментом: старался пересобрать традиционную форму церемонии награждения. Поэтому большинство лауреатов объявляли не вручанты, а сидящие в зале зрители, что логично: «Звезда Театрала» – это же премия зрительских симпатий.
«Звезда Театрала»-2025. Фото: Роман Астахов и Наталья Шершакова2025-й год оказался насыщен разными событиями. Наверное, поэтому я и взялся за «Звезду Театрала»: чтобы просто поговорить с людьми театра, тоже проживавшими этот год, о глубоких и содержательных событиях, которые были связаны и с уходом очень важных людей, и с какими-то открытиями в театре и жизни. Как ни крути, а делиться своими мыслями и эмоциями в комьюнити театральных деятелей мне тоже иногда необходимо. Это более близкая и понятная для меня среда, чем любая другая.
– Какие проекты у вас в ближайших планах?
– Сейчас я погружусь в процесс выбора пьес. Это не значит, что буду заниматься только этим – у меня всегда рядом студенты, с которыми планируем сделать несколько спектаклей. Есть в планах и несколько проектов, но пока они в зачаточном состоянии и говорить о них рано, а может и вообще никогда не придется. Так что чтение – самый верный план.
– Вас интересуют какие-то конкретные пьесы? Или будете читать все, что найдется на книжной полке?
– Есть несколько названий, которые могли бы стать спектаклями, так что начну с них. Мы уже говорили, что у меня нет никаких табу, поэтому мне интересны и Брехт, и Островский. Вот такой широкий спектр.
Хочется продолжать исследование, которое мы начали «Кабалой святош» в Художественном театре, и взяться за такую же глубокую подробную постановку, куда погружаешься с головой. Мне будет не по себе, если все пойдет иначе, потому что тот опыт погружения был потрясающим.
