На прощание с Игорем Яковлевичем Золотовицким собралась вся театральная Москва. Зрители, студенты, выпускники, коллеги, друзья. В большом зале МХТ не хватало кресел. Были заняты балконы, яруса, ложи, в партере люди стояли в проходах. Рядом со мной вздохнула коллега по Школе-студии: «Столько людей было только на похоронах Олега Николаевича Ефремова»... А я вспомнила вопрос легендарного историка Художественного театра Инны Соловьевой: «Раньше часто употребляли словосочетание «любимый артист», а сейчас оно исчезло. Почему?» Тогда я ответила: «За отсутствием денотата»...
Игоря Золотовицкого именно любили. Друзья, коллеги, ученики, зрители. Люди из разных страт, люди разных взглядов и убеждений. Евгений Миронов в прощальном слове заметил, что сейчас на сцене МХТ вокруг гроба рядом сидят люди, которые не здороваются друг с другом. Во времена расколов и разрывов Игорь Золотовицкий был тем, кто соединяет. Рядом с ним наша пестрая непростая жизнь становилась немного светлее, теплее, легче.
Соединение легкости и надёжности – редчайший дар, который он получил от Бога. Голубое безунывное ташкентское небо, под которым он вырос, – определяло барометр души отметкой «ясно».
Когда нашему фестивалю «Уроки режиссуры» выпала непростая честь стать организатором 60-летия Юрия Бутусова мы с Мариной Токаревой сразу обратились к Игорю Яковлевичу с просьбой стать ведущим юбилейного вечера. Опыта подобных мероприятий у нас не было, поэтому обзвонив всех приглашённых и всех попросив «что-нибудь приготовить особенное для поздравления», – я выдохнула спокойно. А масштаб бедствия (отсутствие тайминга выступлений, отсутствие списка выступающих, отсутствие сценария) выяснился непосредственно перед началом торжественного вечера. Ведущий спросил: «А где собственно сценарий? И списки выступающих?» И тут – накрыло осознание неизбежного провала. И прозрение что народный артист Игорь Золотовицкий сейчас развернётся и уйдёт, предварительно сказав организаторам пару ласковых слов. Думаю, что так поступили бы 99,9% ведущих. Но если в глазах ректора Школы-студии МХАТ и промелькнула молния недоумения, то она быстро сменилась сочувствием: «Что ж, сценария нет, списка нет – будем импровизировать!» Он подошёл к микрофону и с первой фразы легко «взял» зал Арткафе Вахтанговского театра, настроив его на нужную волну. Надо ли говорить, что это был один из лучших юбилеев, на которых я присутствовала в жизни?
Станиславский писал, что «обаяние – это необъяснимая привлекательность всего существа актёра, у которого даже недостатки превращаются в достоинства». Этого летучего вещества «необъяснимой привлекательности» Игорю Золотовицкому было отсыпано с лихвой.
«Сейчас еще нигде пока уже опять» отвечал его герой Костя в «Чинзано» на вопрос «где ты живешь?». И зал взрывался. Нет, не тем «бру-га-га», от которого дрожат люстры, но смехом безусловного узнавания. Правда быта, переходящая в гоголевский абсурд или взмывающая в трагическую высь, прорыв в инореальность увлекали любой зал. Костю в поставленном Романом Козаком «Чинзано» Золотовицкий играл с импровизационной свободой: резал хлеб на коленке, наливал вино в стаканчики, поставленные один в другой. Его Костя, смешливый великан, быстро становился любимцем любого зрительного зала во всех двадцати пяти странах, где гастролировал этот спектакль Театра-студии «Человек». Его последней ролью в МХТ стал Калабушкин, предприимчивый сосед главного героя Подсекальникова в «Самоубийце» Николая Эрдмана. Режиссёр Николай Рощин выстроил на мхатовской сцене мрачный мир-крематорий. Среди нежитий и умертвий эрдмановского траги-фарса необходимым глотком воздуха воспринимался этот Калабушкин – роскошный, жовиальный, вальяжный, умеющий и процедуру прощания организовать, и вдову по-мужски утешить, и раздухарившихся бенефициаров последней воли усмирить.
В своих интервью Игорь Золотовицкий часто повторял, что в жизни ему «фантастически везло» (не будем забывать, что везет тем, кто «везет» свой воз и не жалуется). Но он, действительно, был счастливым человеком. Любил свою жену – Веру Харыбину – одну на всю жизнь. Гордился сыновьями – Сашей и Алексеем (и оправданно гордился!). Поступив учиться в Школу-студию в 17 лет, обрёл дом на всю жизнь. Именно в Школе-студии встретил главных друзей-спутников: Романа Козака, Дмитрия Брусникина, Сергея Земцова. С их подачи к нему пригляделся и принял «своим» – Олег Николаевич Ефремов. Школа-студия явно стала для него той самой «землей обетованной». И потому ему было так важно, чтобы здесь сохранялись заложенные учителями традиции: и на уровне бытовых навыков: младшие встают, когда приветствуют старших, здороваются с незнакомыми; и базовых этических принципов: здесь не сдают ни друзей, ни коллег, уважая чужие взгляды и не поступаясь своими убеждениями.
Подставить плечо, прийти на помощь, – он делал это легко, без натуги, без пафоса, как бы мимоходом (а как по-другому?). Его было легко просить (и просили часто). Ещё чаще приходил на помощь без всяких просьб. В смутную минуту жизни, когда пришлось переоценить многое и многих, друзей и кумиров, – я столкнулась в коридоре Школы-студии со своим ректором. И впервые он встряхнул за плечи: «Не дрейфь, землячка, Школа-студия на твоей стороне! Только на будущее помни, что со скунсами не стоит вступать в дискуссии». И от этого надежного плеча большого человека рядом стало спокойно.
Его тайный талисман внутренней веселости, дающей душевное равновесие в период бурь и не позволяющий поддаться унынию и отчаянию, берег не только его самого, но и всех рядом. В 2013 году его единогласно выбрали ректором Школы-студии МХАТ, и он оказался лучшим капитаном нашего корабля в годы штормов. Его нравственный компас не давал сбиться с курса, а внутренний покой счастливого человека определял атмосферу на всех этажах Школы.
Сорок дней возле его портрета в Школе-студии все время появлялись свежие цветы, конфеты, апельсины. «Когда человек умирает – изменяются его портреты», – писала Анна Ахматова. Меняется и твоё восприятие ушедшего – «большое видится на расстоянии». От нас ушёл большой весёлый талантливый человек, чьё присутствие делало мир светлее, веселее, проще.
Игоря Золотовицкого именно любили. Друзья, коллеги, ученики, зрители. Люди из разных страт, люди разных взглядов и убеждений. Евгений Миронов в прощальном слове заметил, что сейчас на сцене МХТ вокруг гроба рядом сидят люди, которые не здороваются друг с другом. Во времена расколов и разрывов Игорь Золотовицкий был тем, кто соединяет. Рядом с ним наша пестрая непростая жизнь становилась немного светлее, теплее, легче.
Соединение легкости и надёжности – редчайший дар, который он получил от Бога. Голубое безунывное ташкентское небо, под которым он вырос, – определяло барометр души отметкой «ясно».
Когда нашему фестивалю «Уроки режиссуры» выпала непростая честь стать организатором 60-летия Юрия Бутусова мы с Мариной Токаревой сразу обратились к Игорю Яковлевичу с просьбой стать ведущим юбилейного вечера. Опыта подобных мероприятий у нас не было, поэтому обзвонив всех приглашённых и всех попросив «что-нибудь приготовить особенное для поздравления», – я выдохнула спокойно. А масштаб бедствия (отсутствие тайминга выступлений, отсутствие списка выступающих, отсутствие сценария) выяснился непосредственно перед началом торжественного вечера. Ведущий спросил: «А где собственно сценарий? И списки выступающих?» И тут – накрыло осознание неизбежного провала. И прозрение что народный артист Игорь Золотовицкий сейчас развернётся и уйдёт, предварительно сказав организаторам пару ласковых слов. Думаю, что так поступили бы 99,9% ведущих. Но если в глазах ректора Школы-студии МХАТ и промелькнула молния недоумения, то она быстро сменилась сочувствием: «Что ж, сценария нет, списка нет – будем импровизировать!» Он подошёл к микрофону и с первой фразы легко «взял» зал Арткафе Вахтанговского театра, настроив его на нужную волну. Надо ли говорить, что это был один из лучших юбилеев, на которых я присутствовала в жизни?
Станиславский писал, что «обаяние – это необъяснимая привлекательность всего существа актёра, у которого даже недостатки превращаются в достоинства». Этого летучего вещества «необъяснимой привлекательности» Игорю Золотовицкому было отсыпано с лихвой.
«Сейчас еще нигде пока уже опять» отвечал его герой Костя в «Чинзано» на вопрос «где ты живешь?». И зал взрывался. Нет, не тем «бру-га-га», от которого дрожат люстры, но смехом безусловного узнавания. Правда быта, переходящая в гоголевский абсурд или взмывающая в трагическую высь, прорыв в инореальность увлекали любой зал. Костю в поставленном Романом Козаком «Чинзано» Золотовицкий играл с импровизационной свободой: резал хлеб на коленке, наливал вино в стаканчики, поставленные один в другой. Его Костя, смешливый великан, быстро становился любимцем любого зрительного зала во всех двадцати пяти странах, где гастролировал этот спектакль Театра-студии «Человек». Его последней ролью в МХТ стал Калабушкин, предприимчивый сосед главного героя Подсекальникова в «Самоубийце» Николая Эрдмана. Режиссёр Николай Рощин выстроил на мхатовской сцене мрачный мир-крематорий. Среди нежитий и умертвий эрдмановского траги-фарса необходимым глотком воздуха воспринимался этот Калабушкин – роскошный, жовиальный, вальяжный, умеющий и процедуру прощания организовать, и вдову по-мужски утешить, и раздухарившихся бенефициаров последней воли усмирить.
В своих интервью Игорь Золотовицкий часто повторял, что в жизни ему «фантастически везло» (не будем забывать, что везет тем, кто «везет» свой воз и не жалуется). Но он, действительно, был счастливым человеком. Любил свою жену – Веру Харыбину – одну на всю жизнь. Гордился сыновьями – Сашей и Алексеем (и оправданно гордился!). Поступив учиться в Школу-студию в 17 лет, обрёл дом на всю жизнь. Именно в Школе-студии встретил главных друзей-спутников: Романа Козака, Дмитрия Брусникина, Сергея Земцова. С их подачи к нему пригляделся и принял «своим» – Олег Николаевич Ефремов. Школа-студия явно стала для него той самой «землей обетованной». И потому ему было так важно, чтобы здесь сохранялись заложенные учителями традиции: и на уровне бытовых навыков: младшие встают, когда приветствуют старших, здороваются с незнакомыми; и базовых этических принципов: здесь не сдают ни друзей, ни коллег, уважая чужие взгляды и не поступаясь своими убеждениями.
Подставить плечо, прийти на помощь, – он делал это легко, без натуги, без пафоса, как бы мимоходом (а как по-другому?). Его было легко просить (и просили часто). Ещё чаще приходил на помощь без всяких просьб. В смутную минуту жизни, когда пришлось переоценить многое и многих, друзей и кумиров, – я столкнулась в коридоре Школы-студии со своим ректором. И впервые он встряхнул за плечи: «Не дрейфь, землячка, Школа-студия на твоей стороне! Только на будущее помни, что со скунсами не стоит вступать в дискуссии». И от этого надежного плеча большого человека рядом стало спокойно.
Его тайный талисман внутренней веселости, дающей душевное равновесие в период бурь и не позволяющий поддаться унынию и отчаянию, берег не только его самого, но и всех рядом. В 2013 году его единогласно выбрали ректором Школы-студии МХАТ, и он оказался лучшим капитаном нашего корабля в годы штормов. Его нравственный компас не давал сбиться с курса, а внутренний покой счастливого человека определял атмосферу на всех этажах Школы.
Сорок дней возле его портрета в Школе-студии все время появлялись свежие цветы, конфеты, апельсины. «Когда человек умирает – изменяются его портреты», – писала Анна Ахматова. Меняется и твоё восприятие ушедшего – «большое видится на расстоянии». От нас ушёл большой весёлый талантливый человек, чьё присутствие делало мир светлее, веселее, проще.
