Театральная карьера актрисы Веры Алентовой неразрывно связана с Театром имени Пушкина. Она пришла сюда сразу после Школы-студии МХАТ, дебютировала в роли Райны в «Шоколадном солдатике» Бориса Равенских, сыграла во множестве ярких спектаклей и по сей день выходит на сцену в трех очень разных образах: основательницы «империи красоты» Хелены Рубинштейн («Мадам Рубинштейн»), милой старушки Генриетты Карловны («Семейка Краузе») и стильной и властной госпожи Аргант («Ложные признания»). В этом году Вера Алентова стала лауреатом в самой почетной номинации премии «Звезда Театрала» – «Легенда сцены».
– Вера Валентиновна, что для вас значит слово «легенда»? Кого вы могли бы причислить к легендам?
– Легенда… Наверное, это человек, который своей жизнью оставил такой яркий след, что он доходит до нас даже сквозь века. В каждой профессии – свои легенды. Что касается актеров, то Мария Ермолова для нас легенда, Аркадий Райкин. Для Вахтанговского театра легенда – Юлия Борисова, для Театра Пушкина, который находится в бывшем здании Камерного театра, – Алиса Коонен. Интересно про них читать – как они играли, какими их видели, какие эмоции испытывали от встречи с ними. Вообще, чем дольше я живу, тем больше легенд. Только сейчас это понятие стало таким размытым, увы.
– Недавно рассказали журналистам, что как раз вы слезам верите, и когда человек начинает рассказывать про свои несчастья, стараетесь помочь. Часто ли к вам обращаются за помощью? Можете, как актриса, определить, искренен ли человек в разговоре с вами?
– Иногда обращаются, конечно. Но чаще рассказывают о своих переживаниях, чтобы им посочувствовали. Искренни ли они в этот момент, отличить не могу. Но когда человек говорит тебе о горестных событиях, думаешь, что это, наверное, правда. Такого, чтобы заметила обман, не было. Я вообще человек доверчивый по своей природе.
– Вы серьезно относитесь к общению с журналистами, действительно готовитесь к разговору. Часто ли отказываетесь от интервью? Что должно быть в вопросах такого, чтобы вы отказали в общении?
– Муж называл меня «человек по имени Нет», но общения с журналистами это касалось в меньшей степени. От интервью я отказывалась в редчайших случаях. Даже вспомнить сейчас не могу. Просто всегда тщательно подходила к выбору издания.
– В стоп-листе желтые издания?
– Как правило. Я вообще их не понимаю… Столько вранья сейчас развелось в инфополе, что даже я, как человек доверчивый, прихожу в замешательство. Иногда в сетях такое про себя читаешь, что думаешь: «Боже, откуда это журналисты берут?». Тяжелое время, надо сказать.
– На интервью к своей дочке, Юлии Меньшовой, согласились бы пойти?
– После того, как она пригласила папу, ее очень часто просят пригласить маму. Но папа вскоре умер, и она это сложно переживает. Поэтому меня, я думаю, Юля не пригласит по этой причине.
– Вера Валентиновна, вы оказались в Театре Пушкина сразу после Школы-студии МХАТ, но желание уйти из театра у вас все же возникало – дважды. Что побуждало уйти и что заставило остаться?
– Меня не устраивала невостребованность. Сейчас я своим студентам говорю, что ожидание роли входит в актерскую профессию. Я это понимала и тогда. Просто время ожидания слишком затягивалось, и в первый раз я собралась уйти именно поэтому. Но выяснилось, что молодые артисты в других театрах тоже долго сидят без ролей. Их сразу после института как вводят в какую-то сказку, так они только ее и играют. Я подумала, что если приду в другой театр, то окажусь в том же положении. Решила еще ненадолго остаться в Театре Пушкина и правильно сделала, потому что потом роли посыпались как из рога изобилия. Я очень много играла! Второй раз хотела уйти из-за очень неприятной интриги. Не буду вдаваться в подробности. Я плохо разбираюсь в интригах. Доверчивость – это же встроенная функция. Мне сказали, и я поверила. Оказалось, обман. Это очень горько, но, увы, опыт ничему не учит.
– Долгое ожидание ролей можно назвать вашим первым разочарованием в профессии?
– Нет, у меня разочарования в профессии никогда не было. Я всегда понимала, что репертуар формируется из соображений выгоды для театра. Дать главную роль молодой актрисе – далеко не первостепенная задача. Но мне тогда казалось, что я жду уж очень долго, но когда пообщалась с сокурсниками, выяснилось, что по столичным меркам это норма.
– То есть вас, скорее, можно охарактеризовать как человека, не склонного к импульсивным поступкам, который долго взвешивает за и против, прежде чем что-то сделать?
– Конечно, я взвешиваю. Но жизнь так разнообразна, что иногда преподносит тебе сюрпризы, на которые приходится импульсивно реагировать.
– Книгу Каверина «Два капитана» вы называете своей любимой. Цитату оттуда: «Бороться и искать, найти и не сдаваться» – можно назвать вашим кредо в профессии?
–Да. Бороться важно, потому что вся жизнь – это борьба, как известно. И искать тоже очень важно. «Найти и не сдаваться» – значит искать дальше. Нельзя успокаиваться. Как только ты думаешь, что уже все понял в этой жизни и всему научился в профессии, то как творческая личность, как артист ты закончился. Меняется жизнь за окном, с ней меняется и зритель. Ты взрослеешь. Зритель в разных городах разный. И нужно внимательно прислушиваться к залу, то есть держать ухо востро.
– Если говорить о зрителях. Когда мы с вами беседовали года три назад, вы вспоминали Станиславского, который завещал актерам раз в пять лет перетряхивать свое «театральное бельишко» и думать, как играть для новой публики, которая приходит в зал, даже если это классика. О чем сегодня, на ваш взгляд, стоит говорить с театральной сцены и как это делать?
– Нужно говорить о любви к тому месту, где ты родился и вырос, о благодарности людям, которые тебя воспитали и сделали тем, кто ты есть. Меня огорчает, что сейчас слова «родина» и «отечество» стали такими замыленными, что им не придают большого значения. В нас, в старшем поколении, любовь «к отеческим гробам» и «родному пепелищу», как писал Пушкин, встроена. У нового поколения она не так развита. Часто читаю, как много претензий к родителю. Но даже если твои родители в чем-то ошибаются, ты не должен переставать их любить и быть им благодарным, тем более – в них плевать. Как говорить?.. Искренне. Мы можем стоять по разные стороны баррикад и не соглашаться друг с другом, но если вы искренне верите в то, о чем говорите, то я могу уважать вашу точку зрения, хоть и искренне верю в свою, абсолютно иную.
– То есть учить людей быть более терпимыми друг к другу?
– В условиях мирных – да. Но когда у людей в боевых действиях погибают близкие, терпимости становится меньше, и это понятно.
– Снова апеллирую к нашему прошлому интервью. Тогда вы сказали: «Сейчас один бог знает, где правда». Собственно, эту фразу мы вынесли тогда в заголовок. Как вам кажется, стали ли эти слова сейчас звучать актуальнее?
– Как раз нет. Сейчас, наоборот, стало ясно, что мы что-то упустили. Как оказалось позволительным так относиться к своей стране? Как мы, старшие, этого не заметили? Лишь бы мне было хорошо – такое потребительское отношение очень обедняет человека. Его нужно с детства научить думать и иметь собственное мнение. Стать частью толпы или стада – вот что для человека должно быть неприемлемым. Общество рождает лидеров. От каждого понемногу хорошего, умного, достойного, честного, справедливого – вот и сложился лидер. Но важна искренность, а не плакаты. Причем искренность должна быть талантливой, потому что бесталанная искренность губительна. Вещи, к которым лидер призывает людей, должны быть согреты его сердцем.
– Верить в то, к чему призывает?
– Безусловно. Но не только верить на уровне эмоций, но и разум подключать. Эмоциями людей можно увлечь совсем в погибель. Важно соотнесение разума и эмоции, очень важно.
– Стал ли зритель в зале более эмоциональным? Легче ли его растрогать или рассмешить?
– Мне так не кажется. Поскольку я давно служу в театре, помню трудные времена. У всех театров они бывают. В трудные времена были трудные залы. Это все нужно было пережить театру и зрителям, которые приходили сюда. Каждый по-своему переживал свою боль, ненужность и так далее. Поэтому большой разницы сейчас я не замечаю. Сегодня люди более сытые и, наверное, поэтому более открытые, активные в выражении эмоций.
– Когда я готовилась к интервью, у меня сложился такой портрет Веры Алентовой. Это перфекционист в работе, человек любопытный, много думающий и наблюдающий. Это человек с очень развитым чувством собственного достоинства, с особым чувством справедливости, но при этом человек закрытый. Это актриса, вся жизнь которой подчинена театру. Согласны ли вы с такими характеристиками и чего в этом описании, на ваш взгляд, не хватает?
– Не понимаю, что такое «особое чувство справедливости». По-вашему, справедливость бывает особой и не особой? Я думаю, что справедливость – это нечто определенное, и она отдельно от нас стоит, как некая константа. Самому про себя говорить сложно, а со стороны все видят по-разному. Иногда даже награждают теми качествами, которых, как мне кажется, вообще нет. Вы нарисовали очень симпатичный портрет, мне добавить совершенно нечего.
– Вера Валентиновна, что такое театр для вас? Это способ познания жизни или возможность немного отгородиться от реальности?
– Ни то, ни другое. Театр для меня есть настоящая жизнь. Люди сидят и в реальном времени смотрят историю про себя, понимают, что они сталкиваются с теми же проблемами, живут теми же эмоциями. Поэтому даже классику надо играть современно. А это возможно, только когда ты живешь в этом мире, когда ты слышишь и видишь людей вокруг.
– Вы всегда стильно и женственно выглядите, деликатно работаете с трендами в своих образах. Расскажите, сами держите руку на пульсе модных тенденций или есть кто-то, с кем советуетесь?
– Мы жили очень скромно, поэтому маме приходилось придумывать для меня наряды. Она перешивала свои вещички на меня. Потом я из своего что-то переделывала для Юли. Мне никто никогда не требовался, я всегда справлялась сама. Для любой женщины естественно желание хорошо выглядеть. Она открывает свой шкаф, где нечего надеть вне зависимости от количества вещей, и примеряет, что с чем сочетается. Лучше эта блузочка или та, а какая сюда юбочка? Такая встроенная во всех женщин функция.
– Не во всех. Есть женщины, которым, кроме условных водолазки с джинсами, ничего не нужно.
– Когда у тебя публичная профессия, ты просто обязан стараться хорошо выглядеть, потому что на тебя смотрят, узнают. И всегда в джинсах и водолазке ты быть не можешь.
– Необходимость постоянно держать высокую планку: хорошо выглядеть, быть актуальным в ролях, достойно проходить через жизненные сложности – это много сил отнимает?
– Ничуть. Это естественное существование, привычка. А она, как писал Пушкин, замена счастью.
– Правда ли, что лучшим стимулом держать себя в хорошей форме всегда было то, что в театре костюмы никто ради вас перешивать не будет?
– Будут обязательно, это входит в их обязанности. А в обязанности актера входит остаться в той же форме. Спектакль задумывался на твой определенный внешний вид, и сколько бы он ни шел, ты должен быть таким, каким тебя задумал художник.
– Как предпочитаете передвигаться по Москве, когда едете по делам – быть самой за рулем или делегировать это водителю, чтобы заняться более важными делами – повторить текст, например?
– Я вожу сама, мне удобно передвигаться по городу в своей машине. Особенно, если ее есть куда поставить. Конечно, пробки, но я же не одна в них стою. Когда за рулем кто-то другой, не могу расслабиться. Поскольку я сама водитель, все время слежу за дорогой, другими делами заниматься не получается, как себя ни настраиваю. Но стараюсь не подавать вида.
– Насколько вы активный зритель? Какие фильмы/спектакли посмотрели в последнее время и что зацепило?
– Три года назад умер Володя, и я ничего нового с тех пор не смотрела. Это не то чтобы траур. Просто мы всегда ходили с ним вместе, и после его ухода мне надо привыкнуть, что я теперь одна. В этом сезоне пытаюсь начать что-то смотреть.
– Вера Валентиновна, вы можете сделать замечание партнерам по спектаклю, если вам что-то кажется ошибочным?
– Никогда. Я актриса и не считаю возможным делать замечание, даже если что-то кажется неверным. Это право режиссера.
– Но когда с партнером играете сцену, и она не выходит из-за того, что он делает что-то не так?
– В таком случае – разумеется. Но это совсем другое. Знаете, есть актеры, которые любят советовать: «Сделай так, тогда будет лучше». На мой взгляд, это недопустимо. Потому что у каждого актера своя внутренняя жизнь, каждый, кто окончил институт, имеет право на свое понимание как ему играть и обойдется без советчиков.
– Если кто-то из молодых артистов подойдет и попросит совета?
– Если меня попросят, я с удовольствием помогу. Когда кто-то мне очень понравился в роли, я обязательно скажу: «Ты замечательно играешь!». Это всегда окрыляет.
– Вы набрали новый курс во ВГИКе, уже с Юлией. Чему самому главному хотите научить студентов?
– Тому же, чему учили нас – искренности на сцене. Без всякой показухи, понимаете? Первое, что я им говорю: в эту профессию нужно прийти с доверчивостью трехлетнего ребенка. Чтобы верить в обстоятельства, только тогда зритель вам поверит. За четыре года удается внедрить это в их головки. Последний курс, который мы с Володей набрали, весь устроился по московским театрам. Это огромная редкость, чтобы все 14 человек оказались при деле. Обычно в театры с курса попадают два-три молодых артиста максимум. Театры же все укомплектованы, а главные режиссеры воспитывают своих студентов в институтах. Устроиться очень сложно. Я счастлива, что так удачно складывается их жизнь. У меня к ним было особое отношение. Они все очень способные ребята.
– Вы говорите, что артистам хорошо бы работать по профессии в региональных театрах, если закрепиться в Москве не получилось. Это лучше, чем ждать. А вдруг выпускник окажется в театре со слабым художественным руководителем и режиссерами? Собьет себе вкус?
– Сложно говорить на пальцах… Мне тоже приходилось сталкиваться со слабыми режиссерами за свою длинную жизнь. Это нормально. У каждого свой путь. Если человек собьется с пути, значит мало силенок. Если поймет, что ему не хватает навыков, пусть почитает Станиславского, Мейерхольда или еще кого-то, пусть съездит в Москву на хорошие премьеры. Кто ищет – тот всегда найдет, как встать на правильный путь.
– Приглашают ли студенты, которые распределились по театрам, вас на свои премьеры?
– Конечно. Я недавно была на иммерсивном спектакле своего студента. До этого ходила к другому выпускнику на моноспектакль. Они меня приглашают, и я с удовольствием хожу, когда могу. Спрашивают мое мнение, и я им говорю все, что думаю.
– Во время обучения вы строгий преподаватель или понимающий?
– Скорее, понимающий, потому что знаю, как трудно вскарабкаться в эту профессию. Поначалу, когда студентов просишь что-то сделать, а им неловко, они прикрываются цинизмом, улыбкой. Но все это можно мягко сбить. Как это здоровенный парень 17 лет с широченными плечищами будет бабочку изображать? Неудобно. Но готовность сыграть любую роль – это вход в профессию. Нужно приподнять холст, чтобы увидеть за ним золотой ключик. Для каждого нужно найти свой ключик и уважительно отнестись к тому, что в каждом из них рождается, ценить это и растить.
– Мы с вами говорили накануне презентации вашей книги. Тогда вас тревожило, как ее примут читатели. Получили ли отзывы, которые вас порадовали или удивили?
– Все отзывы хорошие. Но реакция, которая меня особенно радует – четвертое издание книги за два с половиной года. Она востребована – это самое главное.
– Если перейти на язык цифр, какой общий тираж за четыре издания?
– 12 тысяч печатных экземпляров. По нынешним временам это много. Насколько я знаю, книгу читают и в электронных форматах на разных сервисах. Скоро еще выйдет аудиокнига.
– Не было ли страшно откровенно рассказывать про свою жизнь для большого количества читателей? Что сподвигло написать автобиографию, поскольку вы долгое время не решались?
– Впервые мне предложили написать книгу, когда фильм «Москва слезам не верит» вышел на экраны. Мне тогда было около 40 лет, и я вообще не понимала, про что мне писать. А в этот раз нам одновременно с Володей предложило издательство «Эксмо» выпустить наши автобиографии, каждый – свою. Сама бы я не решилась написать. Моя вышла раньше, его книгу уже выпускала я. Когда ты соглашаешься что-то сделать, то у тебя это в подкорке сидит – ты же согласился. И невольно начинаешь думать, что было бы интересно людям, вспоминать. Я даже что-то ночью вспоминала и записывала в блокнотик, который всегда лежал рядом. Насчет откровенности. Если берешься писать книгу, то пиши откровенно! Ты сам себе редактор, и об особенно личных моментах можно умолчать, если их не пропускает твой внутренний цензор. Но когда начинаешь что-то придумывать, это уже не автобиография. Еще живы те, о ком ты пишешь, и они могут сказать: «Что ты тут такого наговорил? Ничего этого не было!». Искренность – самое главное. Будь то искренняя любовь или нелюбовь. Они одинаково важны.
– Многое ли не вошло в книгу? Что ваш внутренний цензор не пропустил?
– Нет, абсолютно все вошло. Книга получилась очень большой, я даже не предполагала, что она такой будет.
– Вера Валентиновна, что для вас значит слово «легенда»? Кого вы могли бы причислить к легендам?– Легенда… Наверное, это человек, который своей жизнью оставил такой яркий след, что он доходит до нас даже сквозь века. В каждой профессии – свои легенды. Что касается актеров, то Мария Ермолова для нас легенда, Аркадий Райкин. Для Вахтанговского театра легенда – Юлия Борисова, для Театра Пушкина, который находится в бывшем здании Камерного театра, – Алиса Коонен. Интересно про них читать – как они играли, какими их видели, какие эмоции испытывали от встречи с ними. Вообще, чем дольше я живу, тем больше легенд. Только сейчас это понятие стало таким размытым, увы.
– Недавно рассказали журналистам, что как раз вы слезам верите, и когда человек начинает рассказывать про свои несчастья, стараетесь помочь. Часто ли к вам обращаются за помощью? Можете, как актриса, определить, искренен ли человек в разговоре с вами?
– Иногда обращаются, конечно. Но чаще рассказывают о своих переживаниях, чтобы им посочувствовали. Искренни ли они в этот момент, отличить не могу. Но когда человек говорит тебе о горестных событиях, думаешь, что это, наверное, правда. Такого, чтобы заметила обман, не было. Я вообще человек доверчивый по своей природе.
– Вы серьезно относитесь к общению с журналистами, действительно готовитесь к разговору. Часто ли отказываетесь от интервью? Что должно быть в вопросах такого, чтобы вы отказали в общении?
– Муж называл меня «человек по имени Нет», но общения с журналистами это касалось в меньшей степени. От интервью я отказывалась в редчайших случаях. Даже вспомнить сейчас не могу. Просто всегда тщательно подходила к выбору издания.
– В стоп-листе желтые издания?
– Как правило. Я вообще их не понимаю… Столько вранья сейчас развелось в инфополе, что даже я, как человек доверчивый, прихожу в замешательство. Иногда в сетях такое про себя читаешь, что думаешь: «Боже, откуда это журналисты берут?». Тяжелое время, надо сказать.
– На интервью к своей дочке, Юлии Меньшовой, согласились бы пойти?
– После того, как она пригласила папу, ее очень часто просят пригласить маму. Но папа вскоре умер, и она это сложно переживает. Поэтому меня, я думаю, Юля не пригласит по этой причине.
– Вера Валентиновна, вы оказались в Театре Пушкина сразу после Школы-студии МХАТ, но желание уйти из театра у вас все же возникало – дважды. Что побуждало уйти и что заставило остаться?– Меня не устраивала невостребованность. Сейчас я своим студентам говорю, что ожидание роли входит в актерскую профессию. Я это понимала и тогда. Просто время ожидания слишком затягивалось, и в первый раз я собралась уйти именно поэтому. Но выяснилось, что молодые артисты в других театрах тоже долго сидят без ролей. Их сразу после института как вводят в какую-то сказку, так они только ее и играют. Я подумала, что если приду в другой театр, то окажусь в том же положении. Решила еще ненадолго остаться в Театре Пушкина и правильно сделала, потому что потом роли посыпались как из рога изобилия. Я очень много играла! Второй раз хотела уйти из-за очень неприятной интриги. Не буду вдаваться в подробности. Я плохо разбираюсь в интригах. Доверчивость – это же встроенная функция. Мне сказали, и я поверила. Оказалось, обман. Это очень горько, но, увы, опыт ничему не учит.
– Долгое ожидание ролей можно назвать вашим первым разочарованием в профессии?
– Нет, у меня разочарования в профессии никогда не было. Я всегда понимала, что репертуар формируется из соображений выгоды для театра. Дать главную роль молодой актрисе – далеко не первостепенная задача. Но мне тогда казалось, что я жду уж очень долго, но когда пообщалась с сокурсниками, выяснилось, что по столичным меркам это норма.
– То есть вас, скорее, можно охарактеризовать как человека, не склонного к импульсивным поступкам, который долго взвешивает за и против, прежде чем что-то сделать?
– Конечно, я взвешиваю. Но жизнь так разнообразна, что иногда преподносит тебе сюрпризы, на которые приходится импульсивно реагировать.
– Книгу Каверина «Два капитана» вы называете своей любимой. Цитату оттуда: «Бороться и искать, найти и не сдаваться» – можно назвать вашим кредо в профессии?
–Да. Бороться важно, потому что вся жизнь – это борьба, как известно. И искать тоже очень важно. «Найти и не сдаваться» – значит искать дальше. Нельзя успокаиваться. Как только ты думаешь, что уже все понял в этой жизни и всему научился в профессии, то как творческая личность, как артист ты закончился. Меняется жизнь за окном, с ней меняется и зритель. Ты взрослеешь. Зритель в разных городах разный. И нужно внимательно прислушиваться к залу, то есть держать ухо востро.
– Если говорить о зрителях. Когда мы с вами беседовали года три назад, вы вспоминали Станиславского, который завещал актерам раз в пять лет перетряхивать свое «театральное бельишко» и думать, как играть для новой публики, которая приходит в зал, даже если это классика. О чем сегодня, на ваш взгляд, стоит говорить с театральной сцены и как это делать?
– Нужно говорить о любви к тому месту, где ты родился и вырос, о благодарности людям, которые тебя воспитали и сделали тем, кто ты есть. Меня огорчает, что сейчас слова «родина» и «отечество» стали такими замыленными, что им не придают большого значения. В нас, в старшем поколении, любовь «к отеческим гробам» и «родному пепелищу», как писал Пушкин, встроена. У нового поколения она не так развита. Часто читаю, как много претензий к родителю. Но даже если твои родители в чем-то ошибаются, ты не должен переставать их любить и быть им благодарным, тем более – в них плевать. Как говорить?.. Искренне. Мы можем стоять по разные стороны баррикад и не соглашаться друг с другом, но если вы искренне верите в то, о чем говорите, то я могу уважать вашу точку зрения, хоть и искренне верю в свою, абсолютно иную.
– То есть учить людей быть более терпимыми друг к другу?
– В условиях мирных – да. Но когда у людей в боевых действиях погибают близкие, терпимости становится меньше, и это понятно.
– Снова апеллирую к нашему прошлому интервью. Тогда вы сказали: «Сейчас один бог знает, где правда». Собственно, эту фразу мы вынесли тогда в заголовок. Как вам кажется, стали ли эти слова сейчас звучать актуальнее?
– Как раз нет. Сейчас, наоборот, стало ясно, что мы что-то упустили. Как оказалось позволительным так относиться к своей стране? Как мы, старшие, этого не заметили? Лишь бы мне было хорошо – такое потребительское отношение очень обедняет человека. Его нужно с детства научить думать и иметь собственное мнение. Стать частью толпы или стада – вот что для человека должно быть неприемлемым. Общество рождает лидеров. От каждого понемногу хорошего, умного, достойного, честного, справедливого – вот и сложился лидер. Но важна искренность, а не плакаты. Причем искренность должна быть талантливой, потому что бесталанная искренность губительна. Вещи, к которым лидер призывает людей, должны быть согреты его сердцем.
– Верить в то, к чему призывает?
– Безусловно. Но не только верить на уровне эмоций, но и разум подключать. Эмоциями людей можно увлечь совсем в погибель. Важно соотнесение разума и эмоции, очень важно.
– Стал ли зритель в зале более эмоциональным? Легче ли его растрогать или рассмешить?
– Мне так не кажется. Поскольку я давно служу в театре, помню трудные времена. У всех театров они бывают. В трудные времена были трудные залы. Это все нужно было пережить театру и зрителям, которые приходили сюда. Каждый по-своему переживал свою боль, ненужность и так далее. Поэтому большой разницы сейчас я не замечаю. Сегодня люди более сытые и, наверное, поэтому более открытые, активные в выражении эмоций.
– Когда я готовилась к интервью, у меня сложился такой портрет Веры Алентовой. Это перфекционист в работе, человек любопытный, много думающий и наблюдающий. Это человек с очень развитым чувством собственного достоинства, с особым чувством справедливости, но при этом человек закрытый. Это актриса, вся жизнь которой подчинена театру. Согласны ли вы с такими характеристиками и чего в этом описании, на ваш взгляд, не хватает?
– Не понимаю, что такое «особое чувство справедливости». По-вашему, справедливость бывает особой и не особой? Я думаю, что справедливость – это нечто определенное, и она отдельно от нас стоит, как некая константа. Самому про себя говорить сложно, а со стороны все видят по-разному. Иногда даже награждают теми качествами, которых, как мне кажется, вообще нет. Вы нарисовали очень симпатичный портрет, мне добавить совершенно нечего.
– Вера Валентиновна, что такое театр для вас? Это способ познания жизни или возможность немного отгородиться от реальности?– Ни то, ни другое. Театр для меня есть настоящая жизнь. Люди сидят и в реальном времени смотрят историю про себя, понимают, что они сталкиваются с теми же проблемами, живут теми же эмоциями. Поэтому даже классику надо играть современно. А это возможно, только когда ты живешь в этом мире, когда ты слышишь и видишь людей вокруг.
– Вы всегда стильно и женственно выглядите, деликатно работаете с трендами в своих образах. Расскажите, сами держите руку на пульсе модных тенденций или есть кто-то, с кем советуетесь?
– Мы жили очень скромно, поэтому маме приходилось придумывать для меня наряды. Она перешивала свои вещички на меня. Потом я из своего что-то переделывала для Юли. Мне никто никогда не требовался, я всегда справлялась сама. Для любой женщины естественно желание хорошо выглядеть. Она открывает свой шкаф, где нечего надеть вне зависимости от количества вещей, и примеряет, что с чем сочетается. Лучше эта блузочка или та, а какая сюда юбочка? Такая встроенная во всех женщин функция.
– Не во всех. Есть женщины, которым, кроме условных водолазки с джинсами, ничего не нужно.
– Когда у тебя публичная профессия, ты просто обязан стараться хорошо выглядеть, потому что на тебя смотрят, узнают. И всегда в джинсах и водолазке ты быть не можешь.
– Необходимость постоянно держать высокую планку: хорошо выглядеть, быть актуальным в ролях, достойно проходить через жизненные сложности – это много сил отнимает?
– Ничуть. Это естественное существование, привычка. А она, как писал Пушкин, замена счастью.
– Правда ли, что лучшим стимулом держать себя в хорошей форме всегда было то, что в театре костюмы никто ради вас перешивать не будет?
– Будут обязательно, это входит в их обязанности. А в обязанности актера входит остаться в той же форме. Спектакль задумывался на твой определенный внешний вид, и сколько бы он ни шел, ты должен быть таким, каким тебя задумал художник.
– Как предпочитаете передвигаться по Москве, когда едете по делам – быть самой за рулем или делегировать это водителю, чтобы заняться более важными делами – повторить текст, например?
– Я вожу сама, мне удобно передвигаться по городу в своей машине. Особенно, если ее есть куда поставить. Конечно, пробки, но я же не одна в них стою. Когда за рулем кто-то другой, не могу расслабиться. Поскольку я сама водитель, все время слежу за дорогой, другими делами заниматься не получается, как себя ни настраиваю. Но стараюсь не подавать вида.
– Насколько вы активный зритель? Какие фильмы/спектакли посмотрели в последнее время и что зацепило?
– Три года назад умер Володя, и я ничего нового с тех пор не смотрела. Это не то чтобы траур. Просто мы всегда ходили с ним вместе, и после его ухода мне надо привыкнуть, что я теперь одна. В этом сезоне пытаюсь начать что-то смотреть.
– Вера Валентиновна, вы можете сделать замечание партнерам по спектаклю, если вам что-то кажется ошибочным?– Никогда. Я актриса и не считаю возможным делать замечание, даже если что-то кажется неверным. Это право режиссера.
– Но когда с партнером играете сцену, и она не выходит из-за того, что он делает что-то не так?
– В таком случае – разумеется. Но это совсем другое. Знаете, есть актеры, которые любят советовать: «Сделай так, тогда будет лучше». На мой взгляд, это недопустимо. Потому что у каждого актера своя внутренняя жизнь, каждый, кто окончил институт, имеет право на свое понимание как ему играть и обойдется без советчиков.
– Если кто-то из молодых артистов подойдет и попросит совета?
– Если меня попросят, я с удовольствием помогу. Когда кто-то мне очень понравился в роли, я обязательно скажу: «Ты замечательно играешь!». Это всегда окрыляет.
– Вы набрали новый курс во ВГИКе, уже с Юлией. Чему самому главному хотите научить студентов?
– Тому же, чему учили нас – искренности на сцене. Без всякой показухи, понимаете? Первое, что я им говорю: в эту профессию нужно прийти с доверчивостью трехлетнего ребенка. Чтобы верить в обстоятельства, только тогда зритель вам поверит. За четыре года удается внедрить это в их головки. Последний курс, который мы с Володей набрали, весь устроился по московским театрам. Это огромная редкость, чтобы все 14 человек оказались при деле. Обычно в театры с курса попадают два-три молодых артиста максимум. Театры же все укомплектованы, а главные режиссеры воспитывают своих студентов в институтах. Устроиться очень сложно. Я счастлива, что так удачно складывается их жизнь. У меня к ним было особое отношение. Они все очень способные ребята.
– Вы говорите, что артистам хорошо бы работать по профессии в региональных театрах, если закрепиться в Москве не получилось. Это лучше, чем ждать. А вдруг выпускник окажется в театре со слабым художественным руководителем и режиссерами? Собьет себе вкус?
– Сложно говорить на пальцах… Мне тоже приходилось сталкиваться со слабыми режиссерами за свою длинную жизнь. Это нормально. У каждого свой путь. Если человек собьется с пути, значит мало силенок. Если поймет, что ему не хватает навыков, пусть почитает Станиславского, Мейерхольда или еще кого-то, пусть съездит в Москву на хорошие премьеры. Кто ищет – тот всегда найдет, как встать на правильный путь.
– Приглашают ли студенты, которые распределились по театрам, вас на свои премьеры?
– Конечно. Я недавно была на иммерсивном спектакле своего студента. До этого ходила к другому выпускнику на моноспектакль. Они меня приглашают, и я с удовольствием хожу, когда могу. Спрашивают мое мнение, и я им говорю все, что думаю.
– Во время обучения вы строгий преподаватель или понимающий?
– Скорее, понимающий, потому что знаю, как трудно вскарабкаться в эту профессию. Поначалу, когда студентов просишь что-то сделать, а им неловко, они прикрываются цинизмом, улыбкой. Но все это можно мягко сбить. Как это здоровенный парень 17 лет с широченными плечищами будет бабочку изображать? Неудобно. Но готовность сыграть любую роль – это вход в профессию. Нужно приподнять холст, чтобы увидеть за ним золотой ключик. Для каждого нужно найти свой ключик и уважительно отнестись к тому, что в каждом из них рождается, ценить это и растить.
– Мы с вами говорили накануне презентации вашей книги. Тогда вас тревожило, как ее примут читатели. Получили ли отзывы, которые вас порадовали или удивили?
– Все отзывы хорошие. Но реакция, которая меня особенно радует – четвертое издание книги за два с половиной года. Она востребована – это самое главное.
– Если перейти на язык цифр, какой общий тираж за четыре издания?
– 12 тысяч печатных экземпляров. По нынешним временам это много. Насколько я знаю, книгу читают и в электронных форматах на разных сервисах. Скоро еще выйдет аудиокнига.
– Не было ли страшно откровенно рассказывать про свою жизнь для большого количества читателей? Что сподвигло написать автобиографию, поскольку вы долгое время не решались?– Впервые мне предложили написать книгу, когда фильм «Москва слезам не верит» вышел на экраны. Мне тогда было около 40 лет, и я вообще не понимала, про что мне писать. А в этот раз нам одновременно с Володей предложило издательство «Эксмо» выпустить наши автобиографии, каждый – свою. Сама бы я не решилась написать. Моя вышла раньше, его книгу уже выпускала я. Когда ты соглашаешься что-то сделать, то у тебя это в подкорке сидит – ты же согласился. И невольно начинаешь думать, что было бы интересно людям, вспоминать. Я даже что-то ночью вспоминала и записывала в блокнотик, который всегда лежал рядом. Насчет откровенности. Если берешься писать книгу, то пиши откровенно! Ты сам себе редактор, и об особенно личных моментах можно умолчать, если их не пропускает твой внутренний цензор. Но когда начинаешь что-то придумывать, это уже не автобиография. Еще живы те, о ком ты пишешь, и они могут сказать: «Что ты тут такого наговорил? Ничего этого не было!». Искренность – самое главное. Будь то искренняя любовь или нелюбовь. Они одинаково важны.
– Многое ли не вошло в книгу? Что ваш внутренний цензор не пропустил?
– Нет, абсолютно все вошло. Книга получилась очень большой, я даже не предполагала, что она такой будет.
