22 ноября в театре «Сатирикон» – премьера «Мой самый Сон» Сергея Сотникова. Эта камерная постановка по двум современным пьесам исследует сложные отношения матери и дочери, ведет через лабиринты памяти – к откровенному разговору. «Как найти в себе силы простить и принять ошибки самых близких?» – на этот вопрос вместе с Еленой Бутенко-Райкиной попробуют ответить её ученицы, актрисы Елена Голякова и Ульяна Лисицина.
– Предполагала, что вы поделили между собой роль дочери, но всё оказалось сложнее и причудливее… Кто вы в этом горьком и сладком сне?
Ульяна: Первая пьеса при чтении воспринимается как большой монолог о разных этапах жизни и в основном о трёх людях – это бабушка, мать и дочь. Сначала мы думали распределить между собой эти роли. Но потом всё закрутилось иначе.
Елена: Если говорить про первую историю, то здесь у главной героини периодически всплывают триггерные точки, от которых мы «отцепляем» её, выводим на ощущения, которые она либо не помнит, либо отвергает. В общем, выступаем как провокаторы отчасти, но в образах её бабушки, матери, дочери, с которыми она всё время спорит.
Ульяна: Во второй истории – уже довольно линейное повествование и два понятных персонажа: мать и дочь, буквально. А Лена играет менее линейного, но очень важного героя. Как ты его называешь?
Елена: Если говорить по-простому, то я играю Рыбу. Но вообще это существо метафизического рода, которое пытается помочь матери и дочери услышать друг друга. Если есть во Вселенной энергия, которая помогает извне, то это как раз она. Метафизический «помогатор». Их невольный (или вольный) слушатель, а точнее – «больнослушатель», слушатель боли.
– Это всё вы придумали в ходе репетиций?
– Да, режиссёр постоянно говорил: «Ну, кто вы?» Мы разбирались, придумывали вместе. Но от этюдов, которые носили, почти ничего не осталось, как это обычно бывает.
– Что в итоге сами достроили или, наоборот, «снесли» в этих двух пьесах?
Ульяна: В конце есть стендап, который мы полностью переделали. Остались только повествовательные точки, условно говоря, от чего и к чему нужно прийти. Юмор – вещь субъективная, поэтому решили переписать.
Елена: Отталкиваясь от сценографии с театральными кофрами и от задумки, что мы – «скелеты в шкафу» – уже сокращали материал в пользу нашего «рисунка», нашей идеи.
Ульяна: Знаете, на актерском факультете есть упражнение «что если не…» Что если это не стул, а телефон, рюкзак, чемодан – надо придумать и оправдать. Мы начали сочинять в том же духе. Если это не кофр, то что ещё? Что за пространство, откуда мы вылезаем – и залезаем обратно? Костюмерно?пошивочный цех – это первый слой, поверхностный, а второй – это наши тайны, секреты, боли, которые мы пытаемся запереть и ни в коем случае никому не показывать.
Елена: Но в итоге сталкиваемся с тем, что если мы не откроем их, не заглянем им прямо в глаза и не выпустим, они откроются сами, помимо нашей воли, полезут наружу – и это будет неприятным сюрпризом.
– Когда я спросила режиссера, ждать ли от премьеры жёстких моментов, театрального «хардхора», он сказал про ваш стендап. Каким он будет?
Ульяна: Моя героиня – «колючий» человек, и стендап соответствующий. Когда готовились к спектаклю, мы даже ходили втроём на женский стендап.
Стало понятно, что законы «чистого» стендапа не всегда работают в театральном пространстве. Потому что они позволяют себе не развивать мысль, быть иногда инертными, неэнергичными – в нашем варианте и в нашем театре это невозможно. Здесь нужна другая динамика.
Мы поняли, что стендап – это много жёсткости, остроты и вызова, потому что через это высекается юмор. Суть в том, что ты что-то замечаешь в жизни и немного это переворачиваешь, делаешь своего рода деструкцию. При этом персонаж не просто скандалит обо всём подряд – его выпады всегда связаны с темой.
У нас сейчас идут внутренние споры – смягчить ли это. Я за то, чтобы не смягчать. Потому что большинство из нас, наверняка, хотя бы раз видели стендап и смеялись. Даже если это стендап о болях – почему бы и нет?
– Две части спектакля очень разнятся – и жанрово, и по настроению, и по подаче. Можете их сравнить?
Ульяна: В первой части вопросы «наплывают» на героиню Елены Ивановны Бутенко-Райкиной каждую секунду и не разрешаются по итогу. А во второй части появляется надежда на разрешение конфликтов. Мать и дочь решают открыться, «оголяются» друг перед другом, как никогда раньше. Если говорить о различиях, то, как минимум, присутствует жанровая разность: вторая часть более бытовая. Первая же разворачивается как будто в голове одного человека – это полёты во сне и наяву.
– Сергей Сотников называет первую часть «историей абсолютной клаустрофобии». Как вы это понимаете?
Елена: Если пытаться говорить философски, то, наверно, это про то, как человеку становится тесно со своими демонами – и он начинает задыхаться, хочет освободиться. Плюс образ кофра – его можно утрировать вплоть до гроба, в который вбивают гвозди. Когда всё это давит, возникает клаустрофобия: ощущение тесноты, невозможности вырваться и страх, что не вырвешься никогда.
– А почему вторая часть похожа на «психотерапевтический сеанс»?
Елена: Сидят рядом два человека, у которых нет возможности молчать. Накопилось множество вопросов, но они всегда были «под замком»: их предпочитали не обсуждать, делали вид, что всё в порядке. Теперь эти двое всё проговаривают, а третий их выслушивает. Если кто ходил к психотерапевту, знает: есть разные упражнения – посадить перед собой «внутреннего ребёнка», например. Здесь просто буквально повторяется приём.
Ульяна: По сути, что такое взгляд дочери на мать – особенно в определённом возрасте? Это взгляд в зеркало, на своё отражение. И пока ты не примешь его, не примешь и себя. Это сложный, болезненный путь – как и психотерапия. Путь к принятию.
Причём к концу спектакля мы, конечно, не приходим к полному, абсолютному примирению, «жили они долго и счастливо» – нет, понятно, что людям придётся ещё долго разговаривать, но они начали этот разговор. Они больше не молчат и пытаются смотреть в глаза друг другу – не отводить взгляд.
– В чем причина такого разлада между матерью и дочерью, который превратился в многолетнее молчание?
Ульяна: Если свести причины к одной формулировке, то это, наверное, неумение выражать свою любовь, склонность транслировать её через агрессивную заботу. Как следствие – люди перестают слышать друг друга и даже не пытаются понять. Конечно, есть и конкретные причины, в том числе смерть отца, но в глобальном смысле – это невнимание, невнимательность.
Елена: Мне кажется, это ещё про позицию – про то, как важно быть взрослым человеком для дочери и уметь оставаться дочерью, а не взрослой для своей мамы. Первая история так построена, что мы не всегда понимаем, главная героиня, она сейчас кто – с какой позиции смотрит на свои воспоминания? Похоже, она и сама не совсем понимает... Во второй истории, мне кажется, это ещё про умение принять позицию другого и одновременно понять свою.
Ульяна: Слушай, я бы уточнила: мы много говорим про «дочки?матери», и может сложиться впечатление, что это сугубо женская история – как будто три актрисы собрались и попросили режиссёра сделать работу про «женские печали». Нет – эти вопросы касаются всех – мужчин и женщин, отцов и детей.
– Разница между советским и постсоветским поколениями здесь играет свою роль?
Ульяна: Разница, безусловно, есть. Но разве это не вечная история? Мы – миллениалы. Я еще понимаю зумеров, которые ближе к нам по возрасту, а поздних зумеров понимать уже сложнее. Про альфу вообще молчу, с ними, я, наверное, смогла бы общаться только смайликами. И то: промахнешься с выбором эмодзи – окажешься дураком. Эти несовпадения и сложности коммуникации – само собой разумеющееся явление. Так что настройка действительно была, но работала она по умолчанию.
– Спектакль вы делали со своими педагогами. Они открылись с неожиданной стороны?
Елена: С Еленой Ивановной мы впервые работали как с актрисой, с партнером. Понятно, что у всех есть свои внутренние актёрские сложности, и педагог все равно должен держать марку. Но она оказалась такой нежной, трепетной, трогательной – со своими переживаниями… Мы очень подружились.
Ульяна: Первые три года учёбы очень её боялась. Но в процессе работы всё изменилось: приходили на репетицию – допустим, она длится 4 часа – и первый час просто болтали: сначала – по инициативе Елены Ивановны, потом уже по инерции. Делились и актёрским, и человеческим – в итоге очень сблизились.
Ну и, как всегда в репетиционном процессе, привязываешься к людям, с которыми работаешь, потому что говоришь в том числе о себе, о своих эмоциях. Невозможно не делиться и не подключаться.
Елена: Мне удалось по-хорошему отпустить себя и фантазировать. В какой-то момент, когда режиссер переключил внимание, перевел вектор на Елену Ивановну, он позволил мне вольнодумствовать, сочинять. Это очень ценно. Потому что в режиссуре Константина Аркадьевича <Райкина> сложно отойти от заданного, а тут мне дали свободу – позволили разное.
Ещё важно: я боялась, что Сергею Викторовичу <Сотникову> будет сложно – три женщины с разными характерами. У каждой свои причуды, комплексы, желания. Но надо отдать должное: всё это происходило в атмосфере любви.
– Предполагала, что вы поделили между собой роль дочери, но всё оказалось сложнее и причудливее… Кто вы в этом горьком и сладком сне? Ульяна: Первая пьеса при чтении воспринимается как большой монолог о разных этапах жизни и в основном о трёх людях – это бабушка, мать и дочь. Сначала мы думали распределить между собой эти роли. Но потом всё закрутилось иначе.
Елена: Если говорить про первую историю, то здесь у главной героини периодически всплывают триггерные точки, от которых мы «отцепляем» её, выводим на ощущения, которые она либо не помнит, либо отвергает. В общем, выступаем как провокаторы отчасти, но в образах её бабушки, матери, дочери, с которыми она всё время спорит.
Ульяна: Во второй истории – уже довольно линейное повествование и два понятных персонажа: мать и дочь, буквально. А Лена играет менее линейного, но очень важного героя. Как ты его называешь?
Елена: Если говорить по-простому, то я играю Рыбу. Но вообще это существо метафизического рода, которое пытается помочь матери и дочери услышать друг друга. Если есть во Вселенной энергия, которая помогает извне, то это как раз она. Метафизический «помогатор». Их невольный (или вольный) слушатель, а точнее – «больнослушатель», слушатель боли.
– Это всё вы придумали в ходе репетиций?– Да, режиссёр постоянно говорил: «Ну, кто вы?» Мы разбирались, придумывали вместе. Но от этюдов, которые носили, почти ничего не осталось, как это обычно бывает.
– Что в итоге сами достроили или, наоборот, «снесли» в этих двух пьесах?
Ульяна: В конце есть стендап, который мы полностью переделали. Остались только повествовательные точки, условно говоря, от чего и к чему нужно прийти. Юмор – вещь субъективная, поэтому решили переписать.
Елена: Отталкиваясь от сценографии с театральными кофрами и от задумки, что мы – «скелеты в шкафу» – уже сокращали материал в пользу нашего «рисунка», нашей идеи.
Ульяна: Знаете, на актерском факультете есть упражнение «что если не…» Что если это не стул, а телефон, рюкзак, чемодан – надо придумать и оправдать. Мы начали сочинять в том же духе. Если это не кофр, то что ещё? Что за пространство, откуда мы вылезаем – и залезаем обратно? Костюмерно?пошивочный цех – это первый слой, поверхностный, а второй – это наши тайны, секреты, боли, которые мы пытаемся запереть и ни в коем случае никому не показывать.
Елена: Но в итоге сталкиваемся с тем, что если мы не откроем их, не заглянем им прямо в глаза и не выпустим, они откроются сами, помимо нашей воли, полезут наружу – и это будет неприятным сюрпризом.
– Когда я спросила режиссера, ждать ли от премьеры жёстких моментов, театрального «хардхора», он сказал про ваш стендап. Каким он будет?
Ульяна: Моя героиня – «колючий» человек, и стендап соответствующий. Когда готовились к спектаклю, мы даже ходили втроём на женский стендап.
Стало понятно, что законы «чистого» стендапа не всегда работают в театральном пространстве. Потому что они позволяют себе не развивать мысль, быть иногда инертными, неэнергичными – в нашем варианте и в нашем театре это невозможно. Здесь нужна другая динамика.
Мы поняли, что стендап – это много жёсткости, остроты и вызова, потому что через это высекается юмор. Суть в том, что ты что-то замечаешь в жизни и немного это переворачиваешь, делаешь своего рода деструкцию. При этом персонаж не просто скандалит обо всём подряд – его выпады всегда связаны с темой.
У нас сейчас идут внутренние споры – смягчить ли это. Я за то, чтобы не смягчать. Потому что большинство из нас, наверняка, хотя бы раз видели стендап и смеялись. Даже если это стендап о болях – почему бы и нет?
– Две части спектакля очень разнятся – и жанрово, и по настроению, и по подаче. Можете их сравнить?Ульяна: В первой части вопросы «наплывают» на героиню Елены Ивановны Бутенко-Райкиной каждую секунду и не разрешаются по итогу. А во второй части появляется надежда на разрешение конфликтов. Мать и дочь решают открыться, «оголяются» друг перед другом, как никогда раньше. Если говорить о различиях, то, как минимум, присутствует жанровая разность: вторая часть более бытовая. Первая же разворачивается как будто в голове одного человека – это полёты во сне и наяву.
– Сергей Сотников называет первую часть «историей абсолютной клаустрофобии». Как вы это понимаете?
Елена: Если пытаться говорить философски, то, наверно, это про то, как человеку становится тесно со своими демонами – и он начинает задыхаться, хочет освободиться. Плюс образ кофра – его можно утрировать вплоть до гроба, в который вбивают гвозди. Когда всё это давит, возникает клаустрофобия: ощущение тесноты, невозможности вырваться и страх, что не вырвешься никогда.
– А почему вторая часть похожа на «психотерапевтический сеанс»?
Елена: Сидят рядом два человека, у которых нет возможности молчать. Накопилось множество вопросов, но они всегда были «под замком»: их предпочитали не обсуждать, делали вид, что всё в порядке. Теперь эти двое всё проговаривают, а третий их выслушивает. Если кто ходил к психотерапевту, знает: есть разные упражнения – посадить перед собой «внутреннего ребёнка», например. Здесь просто буквально повторяется приём.
Ульяна: По сути, что такое взгляд дочери на мать – особенно в определённом возрасте? Это взгляд в зеркало, на своё отражение. И пока ты не примешь его, не примешь и себя. Это сложный, болезненный путь – как и психотерапия. Путь к принятию.
Причём к концу спектакля мы, конечно, не приходим к полному, абсолютному примирению, «жили они долго и счастливо» – нет, понятно, что людям придётся ещё долго разговаривать, но они начали этот разговор. Они больше не молчат и пытаются смотреть в глаза друг другу – не отводить взгляд.
– В чем причина такого разлада между матерью и дочерью, который превратился в многолетнее молчание?
Ульяна: Если свести причины к одной формулировке, то это, наверное, неумение выражать свою любовь, склонность транслировать её через агрессивную заботу. Как следствие – люди перестают слышать друг друга и даже не пытаются понять. Конечно, есть и конкретные причины, в том числе смерть отца, но в глобальном смысле – это невнимание, невнимательность.
Елена: Мне кажется, это ещё про позицию – про то, как важно быть взрослым человеком для дочери и уметь оставаться дочерью, а не взрослой для своей мамы. Первая история так построена, что мы не всегда понимаем, главная героиня, она сейчас кто – с какой позиции смотрит на свои воспоминания? Похоже, она и сама не совсем понимает... Во второй истории, мне кажется, это ещё про умение принять позицию другого и одновременно понять свою.
Ульяна: Слушай, я бы уточнила: мы много говорим про «дочки?матери», и может сложиться впечатление, что это сугубо женская история – как будто три актрисы собрались и попросили режиссёра сделать работу про «женские печали». Нет – эти вопросы касаются всех – мужчин и женщин, отцов и детей.
– Разница между советским и постсоветским поколениями здесь играет свою роль?
Ульяна: Разница, безусловно, есть. Но разве это не вечная история? Мы – миллениалы. Я еще понимаю зумеров, которые ближе к нам по возрасту, а поздних зумеров понимать уже сложнее. Про альфу вообще молчу, с ними, я, наверное, смогла бы общаться только смайликами. И то: промахнешься с выбором эмодзи – окажешься дураком. Эти несовпадения и сложности коммуникации – само собой разумеющееся явление. Так что настройка действительно была, но работала она по умолчанию.
– Спектакль вы делали со своими педагогами. Они открылись с неожиданной стороны?Елена: С Еленой Ивановной мы впервые работали как с актрисой, с партнером. Понятно, что у всех есть свои внутренние актёрские сложности, и педагог все равно должен держать марку. Но она оказалась такой нежной, трепетной, трогательной – со своими переживаниями… Мы очень подружились.
Ульяна: Первые три года учёбы очень её боялась. Но в процессе работы всё изменилось: приходили на репетицию – допустим, она длится 4 часа – и первый час просто болтали: сначала – по инициативе Елены Ивановны, потом уже по инерции. Делились и актёрским, и человеческим – в итоге очень сблизились.
Ну и, как всегда в репетиционном процессе, привязываешься к людям, с которыми работаешь, потому что говоришь в том числе о себе, о своих эмоциях. Невозможно не делиться и не подключаться.
Елена: Мне удалось по-хорошему отпустить себя и фантазировать. В какой-то момент, когда режиссер переключил внимание, перевел вектор на Елену Ивановну, он позволил мне вольнодумствовать, сочинять. Это очень ценно. Потому что в режиссуре Константина Аркадьевича <Райкина> сложно отойти от заданного, а тут мне дали свободу – позволили разное.
Ещё важно: я боялась, что Сергею Викторовичу <Сотникову> будет сложно – три женщины с разными характерами. У каждой свои причуды, комплексы, желания. Но надо отдать должное: всё это происходило в атмосфере любви.
